картинка

Marauders. Brand new world

Объявление

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Настоящее время » Когда враг оказался вдруг...


Когда враг оказался вдруг...

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Когда враг оказался вдруг...


Закрытый эпизод


--

Барти Крауч, Рудольфус Лестрейндж

11 января 1979, четверг

Лестрейндж-менор

Ужас гражданской войны в том, что на другой стороне баррикард может оказаться тот, кто тебе дорог.

0

2

Быть готовым на словах можно к чему угодно. Сколь угодно фантазировать как легко перешагнешь через барьеры собственных привязанностей, порвешь цепи всей связей и пойдешь выбранной дорогой. Не зря так много вопросов о том, сможешь ли ты навредить собственной семье. Не зря «я же не прошу вас убить Отца…». Отца – действительно – и просить-то не надо. И с самого начала всего этого Барти казалось, что все это  - вульгарная фикция, попытка надавить через закладываемую романтичными книгами мораль.
Конечно, врать тем, кого считаешь друзьями не то что бы приятно. Даже как-то инстинктивно стараешься меньше – тут полслова, а там уже и пол предложения промолчишь.
Да и когда аврорат, ставший в одночасье какими-то очень не чужими людьми: лицами, именами, воспоминаниями… Когда он выходит в бой против своих – все равно проще. Словно бы не они сами встают на другую сторону баррикады, а то всего лишь долг. Причудливая и хитрая игра масок и теней, плащей и шпаг. Каждый день, улыбаясь при приветствии, кивая, находя взглядом знакомые лица в общей комнате аврората, пока с какими-то бумагами пересекаешь ее просто не думать о плохом: воскресил образ человека в бою или лучше честно-честно себе признался – они войны. И вы воюете. А значит не жаль. Значит так надо.
И все эти выученные мантры, все эти внутренние конструкции уверенности и правил трещат под грузом самой неожиданной и вместе с тем легко предполагаемой встречи. Однажды профессор Макгонагалл должна была оказаться втянутой в эти события – Барти был просто уверен, что ее характер не позволит оставаться в стороне до бесконечности. И все же вот оно – гражданское население. Невиновные люди. Близкие. Хуже. Те, кого уважаешь. Те, благодарным кому быть не просто обязан: иначе даже не выходит.
Руки сами дрожат, пока Барти обхватывает чашку, забирая ее у домовика и ждет друга. Мелкая судорога воспоминаний. Ставка, длинный стол. Лица дорогих и важных людей – этому чуть хуже, этому лучше. Милорд и… знание, без которого было бы проще.
Гром среди ясного неба.
Минерва Макгонагалл.
Мысль, которую там нельзя было думать, что бы не потерять контроль над собой. Что бы не забиться в угол. Что бы не сбежать в лабиринт собственного самообмана. Как… как с этим живут? К такому нельзя подготовить.
Потом это оставалось фоном. Фоном отчетов Руфусу Скримджеру. Фоном работы с Домиником – Барти даже не позволял себе вспомнить это, когда подташнивало от вида кислоты, въедающейся в плоть. Стоило попросить… У Рудольфуса возможности поучаствовать в каком-нибудь его опыте… поизощеренней, если таковые были. Вытравить из себя отвращение и слабость. Сочувствие. К знакомым.
Но это другое. Это заставляло его опустить руки. Это мешало с первого раза написать письмо правильно. Это отвлекало отражением в зеркале. Мыслью между горячей чашкой кофе и усмешкой. Той болезненной, настигающей в тишине собственных мыслей.
«Как с этим живут?»
Разница между «знать, что так будет» и тем, что бы так было на самом деле, да?
Четверг. Вечер.
Шаги, с которыми невозможно ошибиться.
Шаги, от которых руки дрожат чуть меньше.
«Давно не виделись. Здравствуй. Я так рад…»
- Беллатрикс… Все хорошо?  – Максимально не тактично и не вежливо – лучший маркер не способности собрать свои собственные мысли в целое. И высшая точка доверия: проиграть бой с собственным воспитанием и сыграть «мимо нот», сыграть как хочется вместе с серьезным взглядом.

+2

3

Рука уже давно прошла, и у Беллы нет никаких последствий недавнего приключения в поезде, работа идет своим чередом, и после Хогсмида, когда замотанные доктора с радостью принимали помощь от врачей из соседних отделов, никто не заметил – или не подал виду – ничего не обычного в манере Рудольфуса двигаться. Строго говоря, замечать было особенно нечего, привыкший полностью владеть своим телом, Лестрейндж был предельно аккуратен в движениях обожжённой рукой, намереваясь не дать и капли повода подозревать его хоть в чем-то.
Прошло чуть меньше недели, общество все еще бурно обсуждало захват поезда и захват школы, а похищенных школьников тем временем вернули к жизни и отправили обратно в школу вместе с преподавателем.
Если Рудольфусу случалось попасть на обсуждение этих событий среди коллег, он так же печально кивал головой и соглашался: «Да ужасно, как только земля носит таких ужасных людей».
А еще он ждет: надо быть совсем уж не внимательным или глухим, чтобы общаясь с Барти все это время не знать, как дорога ему декан факультета Гриффиндор. Как много она для него сделала в школе. Возможно стоило заговорить об этом самому – первым. Но Лестрейндж не хотел продолжать подставлять Барти костыли. Мальчик уже достаточно большой и имеет достаточный вес, чтобы иметь право самостоятельно все обдумать, и самостоятельно решить нужен ли ему совет, и как за ним прийти.
И вот он приходит, смущенный и словно бы сбитый с ног ударом под дых страшной правдой о гражданской войне. Враг на той стороне баррикад - может быть тебе другом, потому что свою голову не приставишь, и убеждения не изменишь. «Особенно, если тебе двадцать – а тому, кто тебе так дорог… в два раза больше».
- Никаких последствий, - он улыбнулся, и подвигает ближе к Барти стакан горячего глинтвейна – совершенно необходимый сейчас, когда зима, вступила в свои права и на улице так мерзко, мокро и сыро, что тепло камина и горячего напитка – лучшее лекарство, - Я знаю, что каждый член моей семьи тебе не безразличен, Барти, но…
Его прерывает появление в гостиной маленького Ориона. Пятилетний сын, осторожно заглядывает в комнату и встречается взглядом с отцом. Домовики уже пытаются его увести, но Рудольфус жестом запрещает им, и малыш улыбнувшись, быстро пересекает комнату и садится рядом с отцом: он еще ничего не понимает в разговорах взрослых, но ему интересно, и он жаждет подражать старшему во всем, и даже коротко щелкает пальцами, требуя от домовиков свой какао с маршмелоу. Рудольфус коротко дергает губами: настоящие его улыбки выглядят именно так, и Барти это уже знает. А потом поднимает взгляд на своего «старшего сына» - по духу.
- …но тебя беспокоит другое?

+1

4

Он, конечно, не может не знать о том, что волнует Барти все это время. И если Темный Лорд просто проницателен, но личные сложности отнюдь не то, что стоит ему показывать, то здесь… другое. Не стоит ведь потому, что это вопрос преодоления, а не сомнения.
Шага на котором споткнулся, но не сменил цели и не усомнился в ней.
Это то, с чем приходят к самым близким. То, что пробилось сквозь воодушевление общего собрания, которое придало Барти сил пережить последующие бессонные дни. То, что прорвало сквозь пелену покоя у того, кто «здесь и должно находится». То, что прокралось в кошмары ночью и мешает урвать пару минут сна в рабочем кресле – вдруг что-то не то сможет услышать сторонний свидетель. То, что встало тенью за плечом и каждый день клюет в висок.
То, почему после собрания Барти почти сорвался прочь. Так непривычно для него – не ища разговора ни с кем из тех, кого уважает. Что-то подсказывало ему, что если он попросил бы тогда, то даже очень занятой Лестрейндж нашел время для разговора поняв его тему. Было  не время. Он не был готов и куда важнее, что у Рудольфуса  были десятки других более важных дел. Равно как у любого другого человека, к которому он мог бы пойти за советом. Что бы спрашивать совета – надо разобраться во всем возможном самому.  Поэтом впервые в жизни Барти сбежал сразу после собрания – сбившись лишь на короткий жест поправить почему-то ужасно душащий ворот. Одиночество тоже учитель для того, кто не боится уроков.
И вот он здесь. Спустя время.
С таким уже родным чувством благодарности. За то, что ему дали пройти это самому.
Кое что отвлекает его от мысли.
Мучительно хочется возмутится. Отбросить всякое Но. Его беспокойство – искренняя правда, а не попытка отвлечь, сбежать от другого волнующего вопроса. И все же есть в этом «но» часть маленькой правды. Правды, которая подсказывает – с ней и не могло ничего случится. Обрывки мыслей – какая первая попадется под руку теперь?
Орион. Видеть его всегда отдельная маленькая радость. У Барти никогда не было брата, да и племянников тоже… таких, что бы видеть их детьми. И все же что-то говорило ему, что не все пятилетние дети одновременно столь разумны и…  столь похожи на своих отцов в лучшем смысле этого слова. У него – куда больше достоинства чем у самого Крауча, больше легкости. Но он – именно тот, о ком Барти неизменно вспоминает под Йоль – вот уж само собой вышло.
И тот, кто совершенно не меняет в картине мира ничего. Едва ли в мире много людей кто сейчас бы вошел и не вызвал у Барти желание сбежать от темы, которая способна его съесть. Вряд ли бы они стали слушать, но.
Переводя взгляд с отца на сына Барти еще недолго приветливо улыбается, прежде, чем тень прежнего вернется к нему.
- Не буду пытаться соврать. Глупо. Было бы. «Мысли и те разбегаются – какой тут может быть обман?»  - Это должно было случится рано или поздно. Я… всегда это знал, но больше думал о призраках. Вроде… Отца. Или войнах вроде Мистера Скримджера. Я не знаю как поставить вопрос, если честно. Впервые. Не знаю. Что я хочу спросить. Хочу ли я знать ответ.  Нужен ли мне совет или…. Просто нужно поговорить… С кем-то, с кем я могу не врать. Даже не так…
«С отцом в другом смысле этого слова. С братом. С тем, кто я мечтал бы мной мог бы гордится. Ты и сам знаешь все, что я чувствую к тебе, правда?»
- Как с этим жить? Или… Как простить? Не ее? И ее тоже. Как…  Те ли слова? Нет. Иначе. Это черная комната без окон и дверей, которые я мог бы увидеть. Здесь есть ничего. Страх. Отголоски голосов. Стекла, дающие воспоминания о ее взглядах. О ее напутствиях. О ее уроках. О ее голосе. Перепуганное лицо Аниты. Оно-то тут к чему? Впрочем вот. И оно тоже здесь.  Я знаю как отсюда выйти быстро, легко, но тогда меня неизменно сюда возвращает. Стоит остановится. Замедлить бег. А бежать без остановки не получается… 
Крауч позволяет себе подобный монолог. Кажется, не первый с Рудольфусом  такого рода. Это почти как открыть сознание, но вместо того что бы дать увидеть – объяснить в слова. Даже самый опытный легиллемент заглянув в его голову сейчас увидел бы ровно то же самое. Так же сбивчиво, переходя с темы на темы. С образа на образ. Барти может вывести это в структуру, выкинуть эмоции. Еще немного посидев – смог бы точно. Только был ли бы этот вопрос полным? Был ли он бы полностью честным? Было бы в нем столько страха? Нет. Наверное, Рудольфусу было бы проще, если бы он сделал это.  Или нет?

+2

5

Длиннопалая сильная рука аккуратно и мягко – машинально-привычным движением приглаживает крутые кудри сына. У Рудольфа волосы тоже слегка вьются, стоит им отрасти чуть длиннее и сразу делают из него юного мальчика. Но Орион еще малыш, не глава семьи и наследник второй очереди, ему еще можно позволить себе выглядеть таким милым.
   Лестрейндж слушает внимательно, словно от каждого слова зависит его жизнь. Это поток сознания, яркие картинки не разложенные пока по полочкам. Барти часто пытается донести то, что его волнует именно так – сумбурными образами. Рудольфу не всегда просто понять, что он имеет ввиду, если пропустить хоть один образ, потому он слушает очень внимательно, продолжая пропускать между пальцами мягкие волосы сына, видя как свет отражается на обручальном кольце. В его сознании тоже есть картинка: большой стол, покрытый сукном, и карты таро. На каждой карте картинка… некий образ соответствующий сказанному. Их надо разложить как пасьянс матери. Найти ключевую.
    Все объясняющую для Рудольфуса: «Ее уроки» - говорит Барти, и это очень просто. Такой прекрасный трансфигуратор как он не может быть не привязан к профессору, что его обучала.
    Это сложно, потому что Лестрейндж знает эту область лишь теоретически. Для него  профессора Хогвартса не люди – функции. «Анита? Кто такая?» - этого он не знает, и хотя в иной ситуации ему было бы все равно, здесь недостаток информации только мешает.
- Все гораздо хуже… Барти, - его голос звучит мягко и грустно, - Потому что она – воин. И сама это выбрала. Это было не только естественное желание защитить студентов. Нечто другое. Как аврорат, только… Ты упомянул Руфуса Скримджера. Ты знаешь, что его сын обручен с моей дочерью? – это не отвлекающий маневр, просто еще одна карта, - Он идет против нас, потому что таков закон. Позиция министра. Его собственная личная позиция здесь не при чем. Профессор МакГоногалл совсем иное дело. Ты понимаешь почему?
    Это сложно, потому что Рудольф не понимает, он пытается себе представить что отец или Белла не разделяет его взглядов, но не может – это не умещается в систему мироздания.

+2

6

Немного Барти знал таких внимательных и благодарных слушателей. Казалось – он выбирал самый не удачный из возможных способов объяснится с этим человеком и, вместе с тем, именно это никак не мешало им. Чужое понимание слишком очевидно в голове. Чувствуется где-то между ними и Барти останавливает порыв сцепить пальцы между собой, желание спрятаться куда-то прямо сейчас почти истаивает под теплым взглядом Лестрейнджа.
Столько всего надо спросить и сказать и все же вот оно все – в простом «понимаешь почему?», которое сам себе побоишься задать. Потому что ответ на него звенящий и простой – и да и нет.
- Противодействующая нам организация, да, - Барти кивает и вместе с тем пожимает плечами, - Но это не делает ее воином. Наверное, от этого совсем не проще – но нет. Она остается просто гражданским лицом. Человеком, для которого происходящее перешло границу приемлемого и он берется за оружие, что бы хоть как-то это остановить, не в силах терпеть собственную неспособность влиять. Как повстанцы в оккупированных странах времен…  Той войны.
Мысль не нравится. Совсем не нравится Барти, как и сравнение и он легко выворачивает его наизнанку, простым «мы же не захватчики. Значит ли это бунт против своих? Значит ли это не партизанство, а диверсию?» Вероятно – да.
Снова кивает – он слышал о помолвке дочери Рудольфуса, а уж мистер Скримджер. Сложно. Дальний родственник, никак не тронувший юность Барти и не напомнивший отцу о долге чистокровного тогда или сейчас. Начальник Аврората – человек, с которым Крауч регулярно оказывается заодно в рабочих вопросах и, вероятнее всего, против в делах личных, важных, государственных и не законных.
- Иными словами, если переменится позиция министерства, то Мистер Скримджер останется на нашей стороне, а профессор… в любом случае против. Личные убеждения? – Барти поднимается на ноги, поймав дернувшую его мысль. Она плохо формулировалась в слова, но крутилась вокруг образа Милорда и совсем не позволяла применить к нему эти самые, чужие убеждения. – Страх перед…. Нашими действиями? Образом Милорда? Чужая пропаганда и убеждение? Это все может иметь такой эффект, но мне сложно понять. Она одна из самых мудрых женщин нашей эпохи… почему… она не понимает?
Не совсем замечая это, Крауч проходит несколько шагов по комнате туда и обратно, почти мечется но слишком медленно – тело сложит лишь отражением мыслей.
Вопроса. Самого сложного.
- Как?
И это отнюдь не об ее убеждениях. Не о профессоре.

+1

7

Рудольфус чуть щурит темные, спокойные глаза. В них сейчас нет льдинок или острых граней. Он действительно обеспокоен словами своего протеже, потому что… не понимает. Не видит причины для такой почти паники. Но он помнит, что они с Барти разные люди. А смысл дружбы, смысл опеки в том, чтобы научится понимать.
- В чем тогда разница между мной и ней? Почему я – воин, а она мирное население? – спрашивает он, раздумывая над этим «как».
- Я не могу знать по какой личной причине профессор МакГоногалл встала против. Могу предположить косвенные. И одна из них директор Дамблдор, который тоже далеко не глупец, но является явным противником для нас. Ум, Барти, еще не значит «мудрость». Она прекрасный педагог, и прекрасный трансфигуратор. И в этих областях безусловно мудра. Но все же она предпочла факультет принципов и мужества, а не мудрости. А если бы все люди, обладающие умом и пониманием выбирали бы нашу сторону, то все было просто. И все же… «Как?» - Лестрейндж не говорит, что о действительно самых мудрых женщинах своего столетия они вряд ли узнают хоть когда-либо.
   Он повторяет интонации вопроса Барти, играя голосом так, что они звучат очень похоже.
- Просто. Когда мы продвигали наши идеи мирным путем – нас атаковали, убив того, кто был нашим голосом. Просто и обывательски. И мы могли бы подождать тысячу лет, дать времени убедить всех, что он был прав. Но боюсь, будет уже слишком поздно.
   Как ответить на вопрос: «как?» Никак. Ответить на него может лишь сам Барти. Рудольфус лишь может наводящими вопросами или поводами для размышлений помочь ему найти этот ответ.

+2

8

Почему она не воин? Потому что женщина? Но назвать Беллатрису «гражданским лицом» язык не поворачивается. Юноша переводит взгляд на Ориона и словно с его лица читает ответ, который у него есть на самом деле. Тот, о котором он думал все это время, с испуганного лица Аниты и ее стойкости, до нынешнего момента, когда.. позволил этой мысли стать осознанной.
- В декабре того года я сказал бы, что разница в профессионализме. Иными славами – мы учлись этому, у нас есть какая-никакая, но подготовка. У них нет.  Но сейчас у меня другой ответ. После всего что я видел и понял. Разница в том, что мы… – Короткая пауза, значащая только одно: выбор слова. В этой фразе нумерологическая нужна точность: как иначе говорить о том, что воспринимаешь без определений и дотошности, если утопая в метафорах ты путаешь и себя и собеседника? – Ты, Я, другие – выбрали войну сознательно. Каждый из нас сделал этот шаг, понимая его цену, понимая за что и ради чего мы боремся и что пытаем доказать. Мы остались лишены способов объяснить то, во что верим и что верно иными способами и взялись за оружие что бы изменить. Самое важное во всем этом – мы так решили.
Барти кивает, словно ловит высказанную Рудольфусом мысль, присоединяя ее ко всему, что говорил выше.
- Но она – другое дело. Она выходит на войну, не потому что выбрала этот путь, а потому что у нее не осталось иного выбора. Да, можно говорить, что мы никого не заставляли, что это ее совесть толкнула на этот путь. Но ведь толкнула же и не из простой жажды протеста. Стало просто невыносимо жить и не ввязываться в это – это я имею ввиду под «не выбирал».
И замолкает. Эту мысль ему дополнить нечем. И думать ее дальше – маленькое, но насилие над собой без нужды. Дальше, каждым шагом, невольно начинаешь оправдывать своих врагов – а это не лучшая тактика.
«Худшее в них все еще то, что они люди. А самое отвратительное – порой дорогие нам люди».
- В самом начале мне показалось, что «как» это вопрос «как продолжать бороться за эти идеи, когда происходит такое». Тогда, на собрании, едва возможно было дышать и казалось что это именно то «как», которое про мои идеалы. Но… - Погружаться в тот день не хочется. Уж вот точно не лучшее воспоминание: столкновение с реальностью. И вместе с тем маленькая причина гордиться собой: смог совладать и вернуться к делу. Отложить сложности восприятия на потом. Кажется, даже не дав особо никому заметить, что что-то было. - Эти пару дней показали мне, что это «как» о другом. Как смотреть ей в лицо теперь, когда я знаю… кто я. И кто она. Как смотреть в лица другим таким же людям, имеющим большое значение лично для меня, но выбирающих не верную сторону? Как продолжать закрывать глаза на то, что возможно уже завтра мы сойдемся в бою? Как не пробовать переубедить их?
И все это вопрос, которые не просили ответы. Важнее было задать их. Признать свое не безразличие и смириться, если другого пути не существует. Нет, Барти было бы интересно узнать ответ Рудольфуса, но всем своим видом он показывает – Ответ не так важен. Если его нет – пусть и не будет.
Это вопросы не о фактах, а о том, что зависит от самих людей. Психология, если будет так угодно, в ее самой опасной грани: чем люди отличаются друг от друга и насколько ты готов жить со знанием, как работает у других.
- Я теперь знаю о себе, что мне тяжело это делать. И что я продолжу бороться за идеи Милорда чего бы мне это не стоило. Против кого бы не пришлось выйти. «Многие так говорят, да?» - Раньше это было «я хочу быть таким», теперь я знаю, что я – такой. Вот только это не делает легче. И еще не делает легче то, что… все равно будут дрожать руки, да? Все равно будет очень сложно каждый раз…  Или… не будет?

+2

9

Рудольф щурится, чуть сжимает тонкие, упрямые губы. «Это софистика» - думает он, - «Я мог бы оспорить каждое из утверждений. Но проблема не в словах, а в том, что ты так чувствуешь… в том как чувствуешь.» Чувства это всегда так сложно… так не предсказуемо, и так странно. Ради чувств люди делают так много странных вещей. Эти жены, что позволяют мужьям избивать их, прощают, врут и скрывают следы. Эти мальчики, что прощают подруге каждую подлость, лишь бы она оставалась рядом и потакают каждому капризу, не замечая, что об них старательно вытирают ноги. Или сам Барти, так много сделавший ради морально покалечившего его отца. «Как часто подобное чувство, если человеку удается прозреть – превращается в ненависть? Как часто…»
- Барти, - он мягко вздыхает, - Я мог бы оспорить каждый пункт. Скажем, сказать, что боевая подготовка деканов ни чуть не хуже нашей: они в том числе рубеж обороны школы против угрозы. Или что мы тоже не выбирали войну, нас вынудили вступить в нее. И вынудили убийством, когда наш мирный путь был в шаге от успеха, уничтожив все старания одной авадой. Эта цепь вынуждения началась быть может с того, как трое основателей – прямо или косвенно - вынудили четвертого покинуть школу. И с тех пор каждый из нас поступает так, как считает поступит по совести. Да – утверждение, что профессор МакГонагалл вступила в войну из-за нашего решения – верно. Но и мы вступили в войну, не потому что я всегда мечтал убивать, почти не уделяя внимания своим детям, - он наклонил и мягко коснулся губами заинтересованно слушающего, но не очень понимающего о чем идет речь сына в макушку, - Это не более чем красивые слова, у всех был выбор – и декан Гриффиндора тут не в более выгодном положении, чем ты или я.
  Он наклонил голову на бок.
- Но она тебе дорога. Как ты думаешь, как она поступит, если ей станет известна правда о тебе, Барти? – он мягко спустил Ориона со стула и улыбнулся ему, давая Краучу-младшему время – обдумать вопрос, - Иди, тебя заждалась сестра и бабушка, хорошо?
   Тот очень серьезно кивнул, даже ответил не менее значительно: «Да, отец». И чинно вышел из комнаты, Рудольф проводил его взглядом, пытаясь представить каким он будет, когда станет старше.
- Знаешь, Барти, для меня главным всегда было то, что мой выбор предопредела не абстрактная величина – добро, зло, этика, нравственный выбор – но конкретное понимание, что наше общество стремится к своему концу, закостенев в законах, которые приняли в четырнадцатом веке. Я не хочу спорить о их целесообразности тогда, - Рудольфус усмехнулся уголком рта, он никогда не скрывал, что всегда считал Статут Секретности разумным, только как стратегическое отступление, спрятаться и накопить силы, чтобы сразится с врагом снова, но оно превратилось в полноценный побег, - но сейчас это выглядит так, словно ногу человека при переломе положили в лубок, но отказываются его снимать, когда она уже зажила, не давая разрабатывать мышцы. Так долго, что она уже начала гнить заживо. Мы – скальпель хирурга, который не дает этой опухоли убить все тело. Это больно. Профессор МакГонагалл видит боль, которую он причиняет отсекая омертвевшие ткани, но не видит больного целиком.
   «В их духе вполне начать убеждать, что это плохо и, что наши действия зло… Но это все есть еще у Сократа… Жаль его не учат в Хогвартсе…»

+1

10

Порой хочется отказаться от чувствительности. Дать себе заледенеть. Обратится в камень внутри и оставить хлипкого, подверженного эмоциям мальчика только маской. Вот только такая маска легко вскроется – чем меньше в твоем актерстве настоящего, тем лучше снаружи видно обман. Поэтому Барти учится лишь контролировать свои эмоции, обращать их оружием в своих руках, но не против самого себя. Иногда не получается. А иногда…
Рано или поздно это должно случаться. Сейчас лучше.
- Да, это все просто слова. Можно сказать, что доводы, при том мои, а не ее… Я не настолько уже глуп, что бы пойти говорить с ней самой об этом. Лишь мои мысли на этот счет. Но почему-то от всего этого слишком тяжело. Словно я… предаю ее? Делаю что-то непоправимое. Тогда, на собрании… Мне казалось я ляпну какую-нибудь глупость если не отвлекусь на другую мысль. Или... Не смогу вдохнуть потому что… Это кажется очень личное переживание. Я.. Мне всего лишь показалось так, но эти секунды замешательства… Ведь если бы я стоял в бою напротив нее они бы стоили мне жизни. Ладно мне, но они могли подвергнуть опасности тебя… - Очень эмоционально. Так открыто только с Рудольфусом. Во многом потому, что единственный путь сохранять свои эмоции живыми – иногда доверять им, - Подвести Милорда.
Барти задумчиво посмотрел на Ориона с той нежностью, какую положено испытывать старшему брату к младшему. Хорошо, что его пока не задевают все эти перипетии так глубоко, хотя лучше бы было не военное время. Лучше бы у мальчика всегда была его семья, а не передышками между операциями.
- Она бы очень расстроилась. И. Мне кажется что профессор дала бы мне шанс передумать, но может быть и нет. В любом случае меня ждало бы объявление о розыске и аврорат, если бы она узнала. Рано или поздно. И это тоже отличает…  Скажи, а… У тебя был кто-нибудь значимый кто… выбрал не наше дело?
Барти рассеяно перевел взгляд сначала на свои руки. Потом на руки Рудольфуса. Вот она цена открытости – нелепые и неловкие вопросы для которых пришло время.
- И ранее и сейчас я считаю, что идет гражданская война. И… Мне было бы проще, не иметь связей на той стороне. Воспринимать противника как безликую массу, но я уже не могу. А отсечь все это сейчас будет слишком подозрительно. И все же. Я. Это. Слишком. Больно? Почти как… От боевой магии. Только на каком-то другом уровне.
Барти кривит губы.
- Да, я понимаю… Даже в самый болезненный момент я не… кажется не сомневался в своем выборе. В том, что мы делаем правильные и нужные вещи. Что однажды они поймут, увидев всю картину целиком, но… - Постаравшись собраться юноша соскользнул в ощущения на собрании, в то охватившее паническое чувства. В другие – связанные с Анитой. В отвратительное ощущение нехватки дыхания. Рези где-то внутри, которое преследовало его последние дни. – Это почему-то совсем не отменяет боли.

+1

11

Рудольфус едва ощутимо нахмурил брови. Так или иначе, но Барти поймал его мысль, и это сильно упростит дальнешее обсуждение темы.
- Профессор МакГоногалл прекрасный человек и прекрасный преподователь. Твое чувство схоже с нежеланием ученика подводить любимого профессора. Но, Барти, это ужасная реальность войны. Пока единственное, что я могу тебе пообещать, что ни кто из нас намерено не будет причинять вред профессору. Нас все еще заботит будущее магического общества. Она же несмотря на иные взгляды на наши средства – все еще из тех членов общества, чья потеря была бы невосполнимой утратой для будущих поколений, - Он поджимает губы, - Ты не единственный, кто сталкивается с такой дилеммой. И иногда даже более жесткой. Мой отец и мистер Скримджер – друзья. И я прекрасно с ним знаком, да что там… моя дочь обручена с его младшим сыном. Но он для нас в куда более худущей ситуации, чем профессор МакГоногалл: он аврор. И нам ни раз придется столкнуться в бою, где или он или мы. Хотя я бы хотел этого избежать. Но наиболее значимый для меня человек, что не разделяет наши с отцом взгляды – наша мать. Она… не одобряет средства Милорда, и беспокоится обо мне и брате.
Матушка несколько раз говорила с ним об этом. И – Рудольфус уверен – родители наверняка ругались куда больше раз. Она почему-то считала, что он действует так как действует только из-за отца. Стоило труда объяснить Лавинии, что первое чему научил его отец: нет никаких авторитетов, которые бы не стоило подвергнуть сомнению, взвесить на весах и только потом решить стоят ли они его внимания. Рудольф выбрал своего Милорда не потому, что отец так сказал. Но вполне сознательно.
Он сжимает пальцы: не понимание матери… причиняло ему неудобства. Но только потому, что Рудольфус мог представить как она ждет новостей и беспокоится о том, что будет с ним или с отцом. Что-то на что она совсем не могла повлиять.
- Уверен, среди аврората у тебя есть друзья. С которыми тоже придется скрестить палочки. И как и профессор МакГоногалл они в этом не виноваты. Как и в аваде, которую нам обеспечил ставленник грязнокровок. И то и другое для них преступление против закона. Но, Барти, это не будет продолжаться вечно. Мы близки к победе, и когда все закончится, тебе не придется больше беспокоится об этом. Пока же… Чтобы что-то получить надо заплатить.
Все это эмоции. И Рудольфусу сложно понять в чем на самом деле проблема. Он прекрасно знает, что пожертвует собственной матерью, если это понадобится для благополучия дела Милорда.
- Если разница между жертвой твоей жизнью, жизнью твоих соратников и жизнью профессора МакГоногалл заключается лишь в том, что она якобы не выбирала этот риск... То мы поняли друг друга - в вопросе о том, что даже пассивно принимая своим министром грязнокровку люди делают свой выбор?

+1

12

Все что говорит Рудольфус – правильно. И все же оно так отчаянно похоже на все те домыслы разума, что Барти сам себе повторял. На все то, что он мог понять и принять из головы. Нет, были мысли которые прежде не приходили или которые путались, уходя в хитросплетение правды, выбора и ответственности за других. Теперь же, благодаря чудим вслух сказанным словам вся эта каша улеглась на полочки сознания. И база объяснений стала крепким каркасом для внутренних эмоций.
И все же самому себе врать в присутствии учителя было бы отвратительным.
Барти поднялся и по старой привычке сделал несколько рассеянных шагов прежде оставив чашку на столе.
- Да. Я согласен с тобой. В каждом слове и… Правда в том что… В итоге я все равно выберу дело милорда. Понимая все. Как… Сделал это тогда. И как делаю это каждый день, встречаясь взглядами с приятными мне людьми в аврорате… Видимо шпионаж надежно закаляет от предательства, но… - Он остановился. Вздрогнул.
«Эмоции это глупая слабость, Бартемиус. Ты не должен себе это позволять» - Отцовский голос. Четкое указание. И сейчас, что редко бывает, это собственные мысли Барти озвученные так причудливо…. Впрочем, Крауч младший не просто не уверен, что его отец никогда так не говорил. Наоборот. Он готов поклясться что это было и было не раз. Но уходить в бездны памяти – нет. Он слишком взрослый для этого.
- Дело не в том, что говорит мой разум… - Барти замер на несколько мгновений. Даже остановил дыхание.
- Был момент в жизни, когда мне казалось что у меня нет эмоций. В глобальном смысле этого слова. Что… Просто послушная функция. Это было раньше, чем в моей жизни появился ты, - Барти помолчал немного еще, собираясь с мыслями. Подошел к Рудольфусу.
В его взгляде – вся та куча сложных переплетений эмоций которые есть. Всех состояний, помноженных на усталость.
Каждое не сказанное «Пожалуйста, не убейтесь там» ребятам из аврората.
Каждое опасливое «Они сильнее меня» о Пожирателях, уходящих на задания.
Каждые минуты с замершим дыханием в ожидании пока вернется Рудольфус, Белла, Рабастан, Ник, Рикард… Все те, кому не нужна его защита и волнение, но с кем он не может иначе.
Вся боль, растаявшая снежинками лондонского пригорода в смехе Аниты. Все не объясненное о Кае, о заданных вопросах. И о спичках.
Списках, которые он то и дело зажигал, что бы согреться.
Барти опускается на колени, кладет руки на колени Рудольфуса и поверх – голову. Когда-то он позволял себе сидеть так с матерью, но потом.. Потом он одел маску и уже не мог быть столь искренне открыт.
- Мне не к кому больше прийти за советом и за пониманием. Я… все время думаю что зря вываливаю это на тебя и все же… Я не могу и не хочу врать тебе, если конечно этого не требует от меня дело Милорда. А оно не требует. У меня нет никого ближе и важнее и… Я услышал все что ты сказал. И… Мне было важно это услышать. Очень важно. Но… Правда в том, что мне больно. И… Это не в голове. Это… Где-то внутри. Глупое и не рациональное чувство, но оно есть и я… Я просто посижу немного? Мне…Кажется станет лучше если мы… просто поговорим о чем то другом… наверное? Мне кажется ты понимаешь меня даже лучше, чем я сам.

+1

13

Да, все, что он говорит – правильно. Нет, даже Правильно. В этом Рудольфус Лестрейндж наследник рода никогда не сомневался, потому что каждое его слово взвешено на точных весах, выверено, продуманно. Это логика. Но кроме логики всегда есть чувства.
Закон соблюден, и Польза несомненна, как пишут философы, законники и маги Индии. И почти сразу спрашивают: а как же Любовь? Этого Рудольфус не знает. И только этого, но как же мешает это незнание. Как же оно отправляет все его доводы, не дает понять точно, что именно чувствуют противники.
Да он и правда испытывает странно чувство, больше всего похожее на сожаление, от мысли о том, что его матушка не принимает их с отцом выбор. Но в тоже время, если возникнет необходимость, он убьет ее без тени сомнения.
Рудольф знал, что испытает сожаление лишь о том, что она так и не смогла понять. И не испытает чувства вины. 
Неуверенные паузы в речи Барти более чем другое свидетельствует о том, какой же отвратительный у него был отец. Словно каждое слово дается ему с трудом, словно он не уверен, что то, что он говорит имеет право звучать. И каждое слово взвешивается на внутренних весах «А стоит ли оно того, чтобы его произнести».
- Я бы никогда не заподозрил бы тебя в предательстве, Барти, - мягко улыбнулся Рудольфус, - Шпионаж по-своему тоже испытание. Истории известны примеры, когда умелые разведчики, проникались симпатией к тем, за кем шпионили. И даже выбирали их сторону. Но в этом я бы тебя никогда не заподозрил. Я понимаю, что все наши доводы звучат логично, ровно до того момента, как ты не оказываешься лицом к лицу с тем, кто тебе дорог, зная, что тебе нужно обнажить против него палочку. А в случае тебя и профессора МакГонагалл… еще и бить в полную силу, если учитывать разницу в возрасте и опыте, - он мягко обнял Крауча за плечи, - Ни один логический довод не позволит тебе принять это. Голова и сердце редко идет рука об руку. Красный цвет в природе обозначает опасность или яд, скажет тебе разум. Какой он красивый и сочный, скажет тебе чувство, и как чувственно смотрится на губах любимой женщины. Принять сердцем, что человек, которого ты так безмерно уважаешь, не принимает твою точку зрения – сложно. И мне жаль, что здесь мои доводы лишь частично облегчат тебе задачу.
Нет, эмоций… глупая иллюзия, что часто посещает молодых, когда они запирают в себе эмоции. Куда сложнее, когда ты что-то чувствуешь, но не можешь понять, обозначать, назвать. И более того не понимаешь «зачем». Жажда, голод – обычный физиологический процесс. Естественный. Но разве может быть естественным то, что шелк хочется задержать в пальцах, или наклониться к плечу Беллатрикс и медленно втянуть ее запах. В этом нет ничего физиологического. Это… Рудольфус не знает. Что-то сродни искусству. Интеллектуальное любование.
Именно поэтому он не понимает искусства. 
- Быть может дело в том, что ты запрещал себе чувствовать? Тебе дали установку, цель, вершину пьедестала «идеальный наследник Бартимеуса Крауча» - достойный сын, достойного отца, быть может. И ты рвался ей соответствовать.  Чувства не в счет. Я лишь позволил тебе увидеть, как никчемен «достойный» отец.
Поза, в которую садиться Барти позволяет запустить руки в его волосы, бережно пригладить их. Словно он его сын или младший брат. Так в общем и есть. Рудольф вспоминает лицо Рабастана, которому такая забота была нужна лишь, когда братец был совсем малышом. «Я сделаю тебя сильным, Барти. Не сгибаемым. Однажды ты не будешь думать «они сильнее меня», однажды ты будешь думать «Как сделать их силу – их слабостью.»
- Это нормально, что ты приходишь с этими мыслями ко мне, Барти, - спокойно отвечает Рудольфус, выслушав поток мыслей и задумчиво улыбаясь, перебирая волосы юноши, -  Напротив, я рад твоему доверию.
Сказать ли ему что-то еще? Рудольф не видит в этом нужды. Пусть юноша просто посидит так некоторое время, чувствуя что он не один. Этого должно быть вполне достаточно. На первое время, как и всего, что уже успел сказать Лестрейндж.

+2


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Настоящее время » Когда враг оказался вдруг...