картинка

Marauders. Brand new world

Объявление

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Флешбеки » Черное, белое, серое


Черное, белое, серое

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

ЧЕРНОЕ, БЕЛОЕ, СЕРОЕ


закрытый


--

Участники:
Антонин Долохов, Герхард Тодд, семья Тоддов на фоне.

Дата и время:
июль 1975 года

Место:
Венгрия, небольшая деревушка близ Будапешта

Сюжет:
Когда ты четко придерживаешься определенных взглядов на жизнь и стараешься им соответствовать, другие люди могут придерживаться взглядов совершенно противоположных. А если эти люди еще и хотят наилучшим образом о тебе позаботиться...

0

2

В июле в Венгрии слишком тепло, даже жарко, или, может, играет роль поднявшаяся температура.
Герхард сидит на скамейке у дома, вытянув вперёд болезненно опухшую, надутую, словно воздушный шар ногу и подставляет лицо солнечным лучам. Ворот рубашки расстегнут, обнажая тонкую цепочку на шее. На скамейке рядом, аккуратно заложенная, лежит книга, судя по статичной обложке - маггловская.
Солнце подбирается к зениту. Мать в цветастом платье подвязывает виноградную лозу и поет себе под нос что-то мелодичное, давно забытое, из его детства. Мычит корова. Лает недавно ощенившаяся псина.
Герхард тяжело шевелится, стараясь не задевать больную ногу - она раздулась, став похожей на колонну и даже попытка вдохнуть чуть глубже, чем обычно, отдается тяжёлой, пульсирующей болью. Штанина туго обтягивает плоть и Тодд морщится - только вчера мать снова вскрыла нарыв, прочистила от гноя, полила домашними зельями, и вот, он снова вернулся к тому, с чего начал - к невыносимой, до темноты в глазах, боли.
Боли, которая набегает, словно волна на берег, которая потом вышвыривает его, изможденного, на влажный песок - он почти чувствует привкус этого песка во рту.
- Сиди, сиди, я все принесу, - голос матери звучит рядом настолько неожиданно, что Герхард вздрагивает и кривится от боли, вызванной этим судорожным рывком. Если бы он не знал, что она почти не использует магию снаружи дома, решил бы, что она аппарировала на эти несколько десятков шагов.
- Снова жар, - ее ладонь ложится на его лоб и кажется настолько соблазнительно холодной, что Герхард не может сдержать улыбки.
- Горе мое... горе, - в голосе Эржбет Тодд угадываются какие-то совершенно деревенские нотки и неподдельная тревога. Она тяжело вздыхает, а потом уходит в дом и Герхард прикрывает глаза, пытаясь по звукам угадать, что она делает. Вот звенит ложка, вот льется вода...
Боль снова набегает на его сознание тяжёлой волной, он даже слышит шелест и крики чаек, шум волн...
- Гелли, ты должен выпить.
Он приходит в себя от голоса матери и понимает, что она повторяет эту фразу не первый раз, с тревогой всматриваясь в его лицо. И Герхард тянется, пьет послушно, чувствуя, как стучат зубы по кромке щербатой чашки. Его знобит так, что он с трудом может глотать, но мать держит за плечо крепко и заставляет пить горькую, горячую воду.
Когда он вернулся домой после так не триумфально окончившийся работы в Хогвартсе, единственное, что он хотел, это уведомить родителей о своём решении. В конце концов, тянуть дольше было нельзя, нога, почти пришедшая в норму, начала нестерпимо болеть к концу мая и к середине июня боль стала настолько нестерпимой, что с ней совершенно не справлялись никакие зелья.
Колдомедики больше не обещали ничего: заклинание постепенно сводило на нет все их усилия и там, где раньше наступало улучшение, теперь можно было констатировать только ухудшение в самой неприглядной его форме.
Листая в приемном покое Мунго каталог, где симпатичные ведьмы со всех сторон демонстрировали различные магические протезы на любой вкус и размер, Герхард даже готов был отчасти смириться с перспективой. В конце концов, у него попросту не было выхода. Но он, как и всегда, недооценил характер собственной матери - слишком заинтересованной в его целостности, чтобы просто так позволить ему сменить собственную ногу на протез, пусть даже отличного качества.
От ее зелья, как и всегда, стало немного легче, боль пошла на спад и Герхард наконец чуть более трезво посмотрел на окружающую действительность.
Он жил здесь уже несколько дней, совершенно пропустив прием, назначенный в Мунго, пропустив, в общем-то, и многое другое. Мать не отпускала его от себя, как когда-то давно, в детстве, когда он переболел какой-то тяжёлой формой магической кори, готовила ему, меняла компрессы, помогала выбраться во двор погреться на солнце и почитать. Отца он почти не видел, тот приходил либо когда Герхард спал, либо когда был достаточно утомлен жаром и болью, чтобы их разговоры были короткими и довольно деловыми, во всяком случае, насколько могут быть деловыми разговоры в таком состоянии.
Но если бы Герхард был в лучшей форме, если бы боль не досаждала ему даже ночью, особенно ночью, он бы уже понял одну простую вещь. По тому, как отец с матерью переглядывались, по тому, как обсуждали что-то, понизив голос, потому, как мать гладила его по волосам и по тому, как отец задумчиво смотрел на него с порога, движением руки отгоняя дым от самокрутки на улицу.
Они что-то задумали и что-то решили.
И это "что-то" не должно было ему понравиться вовсе.

+3

3

[AVA]http://s4.uploads.ru/t/SjkVH.jpg[/AVA]
На самом деле Антонин никогда бы не взялся за это дело сам, если бы не Мейеры. Эржбет сама по себе была мастерицей на все руки, а Тео её удивительным образом дополнял. Обычно, но не сейчас.
На самом деле Антонин весьма любил бывать у Тоддов летом. Всегда, но не сейчас, когда дело, важное дело, нависло над ним, словно тёмная мрачная туча. Что бы не думали старшие Тодды, Тони ни секунды не сомневался, они делают ошибку, рисуя потерять своего Гелли вместе с ногой. И вовсе не потому, что он рискует помереть. Он скорее рискует не простить.
Именно поэтому первые несколько раз Антонин проявлялся только тогда, когда своенравный кузен заведомо не мог его ни увидеть, ни почуять - нечего было поднимать пыль прежде времени - подготовка к действию занимала много, очень много времени не только у него и оборудованное крепкими вожжами лежбище в лесу было не единственным результатом этой кипучей деятельности. Работать на дому Долохов отказался сразу и наотрез - в конце концов там, где он собирался воплотить в жизнь помесь сказок "Медведь липовая нога" и "Вершки и корешки", Тодды ещё жить собирались.
Нет уж, лучше тихая полянка в лесу, ложе из правильных трав, крепкие ремни и полное отсутствие свидетелей. За то, что  они собирались сделать в менее привыкшей к демократии западного типа Венгрии могли просто застрелить, не дожидаясь ни Азкабанов, ни дементоров.
А всё родственные чувства, так их и эдак.

Новолуние в июле намечалось совсем скоро, практически сейчас - девятого числа, да ещё в семь утра, - пропустить его было совсем нельзя. Конечно, будут еще и новолуния и полнолуния, но чтобы так хорошо совпадало с датой рождения, да ещё и попадало на утро, - такого можно еще сто лет ждать, пока нога у Гели не отвалится совсем, - втолковывал Антонин Эржбет, которой казалось, совершенно, впрочем, справедливо, что они не готовы на сто процентов. Тони вздыхал, призывал на помощь всё своё терпение, и повторял снова, а потом снова, а потом снова, что более благоприятного случая с точки зрения звёзд и планет не будет, а значит травы и зелья придётся поторопить.
Решающим аргументом стал, впрочем, не этот, а то, что "хуже" Гели становилось на глазах, и с этим ни у кого из троицы заговорщиков не было желания спорить. Бессмысленно. Тони примерно знает, каких усилий стоит петь без тени тревоги, когда считаешь мгновения. Он уверен - Эржбет считает, - она отличная, сильная ведьма и прекрасно владеет собою: до семи утра совсем немного и ей, по их плану, надо принести сыну зелье, уговорить его выпить. Тогда Тео сможет забрать мальчишку на давно выбранное место, а она принесёт туда охапки подготовленных трав. Тони Юрич нагл, размашист, напорист, но экспериментировать на Герхарде не намерен, так что зелья и перемещения на Тоддах-Мейерах, - он занимается только и исключительно ногой. И тем, чтоб Герхард не пострадал рассудком. По крайней мере к месту "кровавых пыток" родича Тони является в простой матерчатой маске, прикрывающей лицо на манер магловского врача - наклоняется над уложенным на ложе из еловых веток и кипрейных стеблей аврором, - авось не опознает. Не оборотку же теперь пить. Будем надеяться, что Тео привязал сына хорошо и удержит его лёжа...

Сама поляна, огороженная маглоотталкивающим барьером, ничем страшным не украшена: разве что парой коз, пучками трав, рядами склянок, и странным украшением - словно скульптор решил изваять отдельную человеческую ногу, но бросил вырезывать её из дерева, остановившись чуть выше колена.

подсказка по луне

Отредактировано Antonin Yu. Dolohov (2017-11-08 23:37:02)

+2

4

Если бы он чувствовал себя лучше, если бы жар не давил на него тяжестью каменных плит, не путал бы мысли, не заставлял бы видеть мир мутным, искаженным, словно запотевшее стекло, он бы наверняка понял, что именно задумала его мать. То, что все происходящее задумала именно она, Герхард не сомневался – Эржбет, красавица Эржбет, что и домовиков-то не подпускала на свою кухню, могла дать сотню очков форы любому мужчине, что магу, что магглу и если ей что-то было нужно, то здесь уже ничего не имело значения.
Впрочем, точно так же Герхард не сомневался, что отец если и спорил, то только для вида, потому что сам он принял бы точно такое же решение.
Но Герхард Тодд не знал обо всем этом. Он плавал в мутной туманной пелене собственной болезни и должен был встретиться с правдой лицом к лицу еще очень не скоро.
Поэтому он пьет зелье из щербатой чашки, что подносит к его губам мать и не замечает, не хочет замечать, как внимательно она следит, чтобы он не пролил ни капли, как всматривается в его глаза, как тревожно трогает лоб… и не менее тревожно поправляет подушку бессмысленным жестом, потому что уже через несколько минут Теодорих берет его на руки, не доверяя никаким заклинаниям и выносит с черного хода.
Когда Герхард приходит в себя, ему кажется, что кто-то положил ему на грудь тяжелый камень или что-то подобное. И еще немного времени ему нужно, чтобы понять, что он связан, что над его головой не привычный чуть прикопченный потолок родного дома, а шелестящая листва да лоскуты лазурного неба.
Он дергается, потому что рефлексы сильнее всего, сильнее здравого смысла, рука его автоматически пытается потянуться к палочке и тут же чужие сильные руки придавливают его плечи, ловят изначально бесполезное движение ладони, заставляя вернуть руку на место.
- Все в порядке, сын. Лежи, - и Герхард вздрагивает, а потом закрывает глаза, потому что это то же самое «лежи», которое было, когда ему исполнилось всего семь и он с перепугу, не иначе, обрушил на себя деревянный сарайчик, прилепившийся к дому с правого боку. И тогда у отца был такой же голос, спокойный, твердый, наверняка такой, каким когда-то давно он отдавал приказы. Только помимо этого голоса Герхард помнит и то, каким было его лицо – бескровным, серым, пока он бережно, почти ювелирно взмахивал палочкой, чтобы поднять тяжелые несущие брусья со своего единственного ребенка.
Только теперь ему не семь и опасность не в том, что он во вспышке стихийной магии решил разобрать сарай на бревна и посмотреть, что там внутри. Ему много больше, но Герхард знает, что если он откроет глаза и посмотрит, лицо отца будет таким же серым.
Он чувствует прохладное прикосновение ко лбу. Мать отодвигает большим пальцем прядку волос с его взмокшего лба.
- Будет больно, но ты вытерпишь, - не спрашивает, утверждает она и коротко кивает кому-то, кого Герхард не видит. Тому, кого он почему-то интуитивно видеть вовсе не хочет.

+1

5

[ava]http://s4.uploads.ru/t/SjkVH.jpg[/ava]
;Будет больно, да, причем не только распростертому на кипрейнике мальчишке - больно будет всем им, просто немного по-разному. Разною платой. Антонину остается только надеяться, что со старшими проблем не будет, иначе это всё будет бессмысленно. А бессмысленное в его руках практически равносильно смертному приговору - тонкие науки некромантии бессмысленности не терпят. Строго говоря, они и смысл-то терпят не любой.
Думать об этом потом.
Антонин Юрьевич всерьёз намеревается думать об этом потом, поскольку всё, о чём нужно думать сейчас, он уже обдумал вчера, позавчера и сегодня. Все сомнения и раскаяния теперь только после конца... процесса. Долохов шурится на небо, на часы, установленные в расщелине трещины коры, чтоб на них не тратить лишней пары рук, и неторопливо начинает резать... сперва высвобождая из опутков ткани ногу кузена, потом - дальше, практически повторяя недавние действия Эржбет. Тони не пользуется сейчас перчатками и кровь, смешанная с гноем, пачкает ему пальцы, сворачивается неторопливо сгустками на коже, стекает вниз, на подставленный заранее рушник и в скрытую в нём миску из светлой липы. Держать её - забота Эржбет, на это Тони не отвлекается, доверяет ей даже больше, чем себе. Долохов не торопится, высвобождая кость из объятий плоти так же неторопливо, как работал с одеждой: не повредить нервных окончаний, не задеть крупных сосудов, не полоснуть по надкостнице, иначе Тео не удержит сына, ведь есть боль, а есть - боль, - препарация - неторопливая, ювелирная работа, которая занимает немало времени.
Хорошо, что утро, - где-то там отвлеченно думает Антонин, - нету мух. Для полного комплекта нам не хватает здесь только мух, да.
Тони не говорит вслух, у него рот занят, раз рук не хватает - изо рта он вытаскивает очередную стеклянную булавку, втыкает, отводя мешающие куски ткани - на эти булавки они с Тео угробили чуть не две ночи кряду, стараясь, чтобы в каждой болталось по капле несвернувшейся  герхардовой крови, но дело того стоило - смогли же. Теперь контур грядущего заклинания устанавливается сразу по болящей ноге, одновременно с её таксидермией.
Антонин наклоняется ниже, едва слышно чертыхается, подобравшись собственно к колену - слишком уж много здесь всего напихано природой, чтобы торопиться - поспешишь, - никакой уже протез не спасёт. Главное, чтоб теперь они с Гели дергались в унисон...
Тони копается в колене неторопливо, с основательностью профессионального падальщика, изредка кивая Эржбет на деревянную ногу - когда миска переполняется и следует вылить её содержимое в подготовленную форму.
В ветвях громко щебечут глупые наивные птицы. У них - утро.

+2

6

Они все работают как один целый, слаженный механизм - это Герхард думает уже когда думать о чем-то другом у него попросту не выходит. Сообщники, надо же, мать их... за ногу.
В какой-то момент он словно оказывается "не здесь", наверное, тогда, когда чужие руки ловко взрезают ткань штанины, а потом принимаются за его кожу, так же ловко вскрывая и ее тоже. И если первые несколько мгновений Тодд дёргался, то стоит крови с ошметками гноя, словно с головастиками, хлынуть из раны, как он принимает совершенно правильное решение не дергаться вовсе.
Сопротивляться хорошо, когда есть шанс вырваться. Когда какой-то сумасшедший (ибо только сумасшедший мог согласиться на такую авантюру, придуманную его семьёй) стоит над тобой со скальпелем и водит этим скальпелем в опасной близости от твоих нервных окончаний, лучше не сопротивляться вовсе. Герхард и не сопротивляется, но старается думать, потому что неожиданно вопрос собственного спасения встаёт ребром. А ну он потеряет сознание и дернется резко и не туда? Что бы там не делал этот... деятель с его ногой, ничего хорошего от такого дерганья не выйдет.
Спасение утопающих дело рук самих утопающих, это правда. Ещё бы им это спасение не навязывали... чудно бы было.
Потому Герхард считает про себя, закрыв глаза и стараясь расслабиться настолько, чтобы ничего нигде не дергалось. Он считает сначала на венгерском, потом на немецком, потом, чем черт не шутит, на английском.
И думает, пытаясь решить, пытаясь проанализировать происходящее, потому что сознание терять ему никак нельзя.
Матушка изначально была против идеи ампутации и Тодд чистосердечно испробовал все способы, даже самые нереальные, чтобы попробовать справиться со своей проблемой. Разве что шансов у него в этом не было совершенно: конечно, если его лечили одни из лучших медиков немецкой магической больницы и целая россыпь британских. Можно было, конечно, съездить в Польшу, к Хоукам, но что-то Герхарду подсказывало, что даже Раймонд с его талантом во врачевании не сможет ему помочь. Расстраивать же старых друзей не хотелось: Тодд исправно умалчивал, насколько все плохо, но ни сам выбираться в Варшаву, ни тащить друзей в гражданскую войну не хотел. Не нужно это было.
И, в конце концов, ему не помогало ничего, никакая магия. Проклятье поражало его ногу дюйм за дюймом. Вгрызалось в его плоть, как собака. И если родители нашли какую-то альтернативу официальной медицине, это Герхарда радовало меньше всего
Это в маггловском мире альтернативная медицина была чаще всего шарлатанством, а в магическом... в магическом альтернативой была темная магия и вот об этом Тодд думать не хотел.
Он наблюдает сквозь ресницы, как мать умело, словно только этим и занималась в своей жизни, ассистирует неизвестному человеку, которого Тодду никак не удается опознать - лица не видно, а повадки ему пока ни о чем не говорят. И едва ли скажут.
Большая часть сил, которые у него есть, уходят на то, чтобы не навредить самому же себе и потому на рассматривание их уже и вовсе не остаётся.
Потому он пытается отвлекаться. На окружающую действительность, к примеру.
Действительно же, чудесно... Утро, свежий воздух, пахнет лесом, лоскуты неба в кронах такие, что хочется рухнуть... Звенящий, чистый воздух, шелест листвы, пение птиц, чей-то крик...
То, что это кричит он сам, Тодд понимает не сразу.

+1

7

[ava]http://s4.uploads.ru/t/SjkVH.jpg[/ava]

Кричит. Хорошо, что кричит, значит - живой, значит есть ещё силы кричать, значит - не накрыло ещё шоком и предсмертным безразличием к собственным ощущениям. Оттого Тони и режет как есть, оставляя на Тео  вопросы неподвижности кузена и визуальный контроль, - то, чем не может заниматься сам, хотя стоило бы. Долохов знает, что родители точнее всякого медицинского аппарата, чувствительнее любого сенсора. Потому что знают Гели тысячи дней, видели его всяким и, что самое важное, видели его вчера, позавчера, три дня назад, неделю, месяц...
Долохов раздевает кузена, оставляя только сухожилия и кости, аккуратно смывая лишнее чистой водою, поливая из небольшой, садового вида, лейки -  в ней болтается сиротливо серебряная ложка, положенная тому уж несколько дней как в кипяченую воду - поливает, чтобы не оставить ничего лишнего, чтобы не заветривалось и не подсыхало. Это самое "лишнее" Эржбет  неторопливо  и так же аккуратно поочередно относит к заготовке, - там ждут уже не стеклянные булавки - настоящие серебряные гвоздики, которыми прежде, зажиточные семьи, оббивали двери для красоты и безопасности.
Впрочем, тут дело будет не в красоте и не в безопасности.
Как вовсе не скрытность заставляет Антонина молчать, сберегая связки - он уже больше суток молчит, сберегая рот для нужных слов, которые надобно будет отделить от слов повседневных той самой кровью, например, что не марает перчаток, но марает пальцы - её он слизывает, прислушивается к чему-то внутри, кивает. Теперь правильно.
Долохову не приходилось до сих пор работать именно так, хотя сам принцип придуман не им, отработан не им, да и с ним тоже прежде случался, чего уж. Просто не в области... назовём это колдомедициной. Он уверен, - всё рассчитано верно. Но ставит всё равно вторые, третьи границы, привязывая возможное к неизбежному множеством мелочей. Родственную кровь с пивом - в подготовленном стакане, - с грядущими словами. Живое мясо - с подобранным давно деревом, пусть даже эбеновое дерево было добыть почти так же сложно, как сложно выпытать было у Гели, из какого именно дерева у него палочка. Наивысшее сродство. И теперь это сродство тоже работает на них, как работают травы, собранные руками Эржбет и окроплённые кровью Тео.
Контур за контуром неторопливо вырастает здание будущего ритуала.
Постепенно обрастает подробностями и мясом деревянная заготовка, скрывая нагретое солнцем нутро.
Своей палочки ни у кого из троих нет - лишние помехи, и все трое рискуют. Хотя какой уж тут риск по сравнению с... детский.

Hialp heitir eitt, en dhat hialpa mun vith savkam oc sorgom oc sutum giorvavllum... - начинает Тони, ничуть уже не заботясь о том, что будет услышан.  Голос его меняется и Герхард с таким голосом не знаком, хоть мог слышать старший из Мейеров - жёсткий, с хорошо поставленным произношением, с характерными для ритуальных воззваний модуляциями и рассчётливо-ровным дыханием, не сбивающийся от совершаемых движений.
Для дальнейшего Тони потребуется немало сил, так что просить надо сразу...

Отредактировано Antonin Yu. Dolohov (2018-01-06 01:00:46)

+2


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Флешбеки » Черное, белое, серое