картинка

Marauders. Brand new world

Объявление

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Настоящее время » Не для печати


Не для печати

Сообщений 1 страница 30 из 33

1

НЕ ДЛЯ ПЕЧАТИ


закрытый


--

Участники:
Лорд Волдеморт, Герберт Крейн

Дата и время:
двадцатые числа января 1979

Место:
дом Крейна

Сюжет:
Всем приятно попасть на первую полосу. Даже Тёмным Лордам.

+3

2

Казалось бы, многим вещам люди учатся от противного. Разумеется, есть определенный пласт знаний и умений, что постигается путем подражаний, но не меньший же пласт вырастает из общей сопротивляемости, когда однажды усвоенный пример не хочется воспроизводить уже самому.
Что конкретно усвоил из опыта далёкого детства в вопросах личного пространства Лорд Волдеморт было не слишком ясно, но то, что к чужому оному пространству он относился весьма небрежно, было понятно уже по тому, что этим утром он находился в квартире мистера Герберта Крейна и изучал обстановку гостиной, не смотря на то, что в гостиную эту никто, включая самого хозяина, Лорда Волдеморта не приглашал.
Тем не менее, именно в этой гостиной он и находился вместе с двумя чашками, в одной из которых ароматно исходил паром свежесваренный кофе, а в другой не менее ароматно пах горячий шоколад и тарелкой, на которой ютилась вполне приличного вида яичница и несколько тостов. Сам мужчина был собран, спокоен, невозмутим до крайности, словно совершенно не представлял, что буквально через несколько минут, после пробуждения хозяина, ему в этом доме станут сильно не рады.
Он сидел на диване перед журнальным столиком, изредка делал глоток из своей чашки с горячим шоколадом и читал газету, совершенно невозмутимо подвесив ее перед собой в воздухе и изредка шелестя страницами.
Когда мимо двери сначала кто-то стремительно прошлепал, Лорд Волдеморт отложил газету и отщелкнул крышку собственного брегета, посмотрев на время. Шлепающие шаги на пару мгновений притихли, а потом поспешно раздались в обратно направлении.
- Хороши же вы спать, Герберт. Так и свою смерть проспите, - прокомментировал мужчина негромко, защелкнув брегет обратно и убрав на причитающееся ему место, поднимая взгляд на возникшего в дверном проёме Крейна.
- Кофе? Завтрак? Или все же дойдете до душа? Да и одеться бы не помешало.

Отредактировано Lord Voldemort (2017-12-03 10:37:15)

+3

3

Утро Герберта начинается с того, что он открывает глаза, пытается встать, но глаза упорно закрываются обратно, стоит ему попытаться откинуть в сторону одеяло и выползти из теплого кокона в жестокий холодный мир. В конце концов, он действительно планировал этим утром сеять разумное, доброе, вечное, но, кажется, это намерение вступило в жесткий конфликт с его организмом, который точно решил, что четырех часов сна после бессонной ночи над документами ему очень мало, а журналистика должна покориться не только дерзким, но еще и как следует отдохнувшим.
После этого Крейн, наверное, спит еще некоторое время, уткнувшись лицом в подушку, пока второй раз не разлепляет глаза, натягивает халат – дома достаточно прохладно, видимо, камин внизу за ночь погас, а может и чары развеялись, - и, взъерошив волосы, не направляется в ванную, практически не отрывая глаз.
В такие моменты планировка собственного дома, где ванная и спальня на разных этажах, бесконечно его раздражает - кому приятно утром перед тем как засунуть голову под воду в попытках разогнать сонный морок идти как-то бесконечно далеко. Естественно, в этом расположении есть и свои плюсы, куда же без этого… Но только сейчас Герберт думает о чем угодно, кроме этих плюсов - а если точнее, он не думает вовсе.
Ранее утро – не такое уж и ранее на самом деле – делает из бойкого журналиста Крейна невнятное смутное существо, которое хочет только проснуться. Потому в первые несколько мгновений Герберт даже не замечает, что то-то не так.
Но это ведь действительно… не так.
Герберт доходит до дверей ванной комнаты, берется за ручку – а потом резко разворачивается и быстро возвращается в гостиную.
В его заваленной хламом – газеты, записные книжки, вырезки – гостиной на диване сидит… незнакомец. Незнакомец, от которого веет силой – чудовищной, словно Герберт сейчас окунулся прямо в ледяную воду. Словно бы это – кошмар.
Крейн нервно хватается за свою руку – но палочка наверху, в спальне, он просто… он не взял ее. Это заставляет мучительно сжимать пальцы, чувствуя себя на грани ужаса, на грани настоящей панической атаки.
В конце концов, после того, как несколько лет назад к нему в дом постучался Абраксас, он сделал все, чтобы… чтобы никто не знал, где он живет – а если бы и знал, то никак, никаким образом не мог зайти.
Его дом – его крепость.
Уже – нет.
Герберт сжимает дрожащие пальцы, сглатывает и смотрит на гостя. «Смерть проспите». Это приветствие весьма четко показывает, что к нему пришли не так уж и просто. Он знал… знал, что рано или поздно те, кто называют себя Пожиратели Смерти – те придут к нему рано или поздно. Но – не так.
Герберт некоторое время смотрит, молчит, а потом резко разворачивается, так и не ответив, уходит на верх. Он быстро и деловито одевается – рубашка, брюки – и в первую очередь хватает палочку.
Сердце колотится где-то в горле.
- Доброе утро, - медленно проговаривает он, заставляя себя пройти в гостиную и сесть в кресло. – Чем обязан? Не хотите ли представиться?  - он держит палочку, не направляя ее на «гостя»… но и не собирается ее убирать. Не сейчас.

+3

4

Обстановка чужого дома Тёмного Лорда не смущает совершенно, впрочем, никогда не смущала - ещё с самых ранних лет он отличался способностью словно подчинять себе все окружающее пространство и с тех пор изменились разве что размеры помещений, но уж точно не наличие или отсутствие такой способности.
Вот и сейчас, стоит ему оказаться в гостиной Крейна и кажется, будто он бывал в ней уже не один и не два раза, а пару десятков раз и, можно сказать, является частным гостем. Во всяком случае, поза, в которой мужчина сидит на диване, совершенно непринуждённая.
Пока Герберт одевается, он все ещё читает газету и отрывается от нее только тогда, когда тот приходит и садится в кресло - в тот же миг, удостоверившись, что журналист одет и обут, Лорд педантично складывает выпуск, совершенно непринужденно уменьшает его в размере и убирает во внутренний карман.
Движением руки в воздухе он заставляет чашку с кофе проехать по столику и замереть прямо перед Крейном. Тарелка с завтраком, тем временем, все же остаётся на своем месте.
- Значит, кофе. Боюсь, что только черный. В вашем доме нет молока, а заниматься воровством молочных продуктов у ваших соседей-магглов или поиском ближайшей лавки я счёл излишним.
Он поднимает свою чашку, откидываясь обратно на спинку дивана и салютует ей, словно бокалом.
- За ваше здоровье, мистер Крейн. Пейте, не отравлено. Убивать сонного человека утром чашкой кофе - моветон даже для меня. И не могли бы вы опустить палочку? Знаете, ужасно раздражает. Тем более, что она вам все равно ничем не поможет, а если бы я хотел вас убить, я бы убил вас, пока вы спали в своей постели

Отредактировано Lord Voldemort (2017-12-03 17:32:54)

+3

5

Герберт внимательно смотрит сначала на чашку, потом на человека перед ним, потому снова на чашку. Это все напоминает какую-то сюрреалистичную трагикомедию. Враг пришел в его дом и предлагает, фигурально выражаясь, преломить с ним хлеб...
Скажем так, если Герберт сейчас не был так напряжен, он смеялся бы в голос. Но он и в принципе сейчас не склонен к смеху – к тому, чтобы подмечать каждое слово собеседника и количество там неявных угроз на тему соседей-магглов, воровства и убийств. Доброе утро, конечно, ничего не скажешь. Убивать чашкой кофе – плохая политика?
Ну, с другой стороны, не сигаретой же. Магглы говорят, что курение – это вредно. А распитие кофе с определённо точно опасными магами – тоже?
Герберт уже немного соображает и предполагает, откуда ноги растут у этого визита – но, право слово, ему не становится лучше. И хоть он пишет о политике постоянно (человек перед ним свернул номер Пророка, это безусловно), но… Не настолько же. Не настолько, чтобы приходить в его дом, готовить ему кофе и уверять, что напиток не отравлен.
Нет, это безусловная английская вежливость – и Герберт даже рад, что большую часть времени позиционирует себя как ирландец. Иначе бы пришлось поддерживать беседу о вкусовых качествах угощения и погоде. Нет уж.
Крейн все же берет чашку – но не прикасается к ней.
- Знаете ли, визит с угрозами убийства бодрит куда лучше кофе, так что, пожалуй, я вам в этом плане даже благодарен. Сэр, - вежливо улыбается он и, помедлив, убирает палочку – не так далеко, чтобы нельзя ее было достать, но и… Да в конце концов, когда к нему чашка летела, он никакой палочки у своего гостя не заметил.
Это очень нервирует. Усилием воли Герберт заставляет себя разжать пальцы на рукояти собственной палочки и поставить кофе на журнальный столик перед собой, чуть потеснив стопку блокнотов. Бегло от фиксирует, что творческий бардак не был нарушен – а это значит, что скорее всего, бумаги и заметки никто не трогал. То есть, это даже хорошо – его работа не интересует… но с другой стороны, не ясно, что же тогда.
В чем же тогда дело.
- И все-таки, сэр, я настоятельно просил бы вас представиться. Матушка учила меня не пить ничего из рук незнакомцев, - Крейн вежливо улыбается. – Даже если это кофе, а на дворе – утро. Простите, семейное воспитание.

+4

6

Здесь Герберт не прав - Лорду вполне хватает врождённого отсутствия элементарной вежливости вкупе с общим пренебрежением чужим личным пространством, чтобы листать лежащие здесь блокноты и прочие полезные вещи
В конце концов, он последнее время ранняя птица и чем ближе Имболк, тем раньше не встает. Герберт бы и вовсе мог лишиться сознания, если бы только вообразил, как долго в его святая святых, тщательно защищённой квартирке, провел самый сильный темный волшебник современности. Пока хозяин квартиры мирно спал, разбросав по постели руки и ноги.
Но эту мысль стоит подавать медленно и постепенно, чтобы сделать ее осознание более красочным.
И все же, с некоторыми блокнотами он и правда ознакомился, вернув их после ровно на то место, на котором они лежали до этого ознакомления - его собственная "особенность" и отличная память позволяли сделать это без проблем. Но исключительно со скуки - ничего интересного в черновиках лично для себя он бы не нашел, а то, что интересно шпионам, пусть ищут сами шпионы - это не в его на данный момент интересах.
- Я не угрожал вас убить, - замечает Лорд спокойно и снова подносит чашку кофе рту. Его горячий шоколад какой-то совершенно бесконечный, словно чашка бездонная, хотя она явно одна из самых больших, что в принципе есть у Крейна, если и вовсе не самая большая.
- Благодарю. - Он чуть заметно кивает на палочку. - Знаете, в последнее время стал ужасно нервным, не люблю, когда их на меня наставляют.
Мужчина движением руки по воздуху переносит чашку на столик, но не ставит, она повисает в паре дюймов, готовая вернуться обратно по малейшему приказу.
- Ваша матушка мудрая женщина. Впрочем, я о ней наслышан. Вам я, вероятно, известен под прозвищем "Тот-кого-нельзя-называть" и прочими... производными. То, что меня не называют по имени, мне безусловно льстит, но боюсь, что выговаривать это каждый раз будет слишком долго. Вы можете называть меня "милорд", этого будет вполне достаточно.

Отредактировано Lord Voldemort (2017-12-03 17:33:19)

+4

7

- «Страх перед именем увеличивает страх перед его владельцем», - бодро цитирует Крейн по памяти одно из интервью «замечательных людей современности» на тему господства Темного Лорда в Британии.
У него тоже есть особенность – он сначала болтает, потом думает. В этом случае – это помогает ему попросту не впасть в паническую истерику от простого осознания факта, что самый опасный преступник их небольшого печального острова сейчас сидит в его гостиной и пьет горячий шоколад.
И приготовил кофе для Крейна.
Герберт несколько раз быстро вдыхает и выдыхает. Этот человек был здесь все то время, пока Герберт спал. И раз Крейн еще жив – значит, он за чем-то нужен. Или Темному Лорду просто нравится смотреть на то, как люди… дергаются. Или на то, как они спят – тоже неплохое хобби для Ужаса Всея Британии.
Крейн, вспоминая слова Касси, не рискует смотреть в глаза собеседнику. По крайней мере, не забив голову кучей лихорадочной паники. Вот так, вероятно, и становятся параноиками.
- Тем не менее, мне действительно интересно, сэр, почему вам не нравится упоминание вашего имени всуе, - продолжает все также бодро трещать Герберт, понимая прекрасно – это лишь только от паники. От паники и страха у него немеют руки – а потом он берет кружку и вцепляется в нее, обжигая ладони о горячие бока.
В его доме много часов был самый сильный темный маг. В его доме он мог сделать что угодно – и с Гербертом, и если бы тут был кто-то еще...
Ненормальное облегчение Крейн чувствует от того, что на магглов ему плевать – он, наверное, совершенно спокойно отнесется к тому, что Темный Лорд станет пытать и убивать их у него на глазах. «Спасибо, мама», - мысленно отмечает он, а потом все же встречается взглядом со своим гостем.
- «Милорд» обозначает, что я признаю вас своим Лордом, - Крейн коротко склоняет голову. – А это совершенно не так. Я ведь не сильно обижу вас, обращаясь «сэр»? – Герберт все же касается своей палочки снова – ему мучительно не иметь возможности этого сделать, - но усилием воли он просто подзывает перо и блокнот, зачаровывает перо, чтобы фиксировало. Сам же он берет – уже руками – записную книжку и другое перо, попроще. – Вас… вас, пожалуй, интересует моя… профессиональная сфера, верно? – Крейн мысленно считает до четырех и снова смотрит в глаза собеседнику. Этот взгляд выносить очень тяжело. – Что вы хотите, чтобы я написал?

+5

8

Теперь, когда Герберт сидит, его, встрепанного воробья, можно разглядеть получше и Лорд совершенно без зазрения совести пользуется этой возможностью, потому что спать мистер Крейн изволил носом в подушку да и присматривать что-то там в сонном помятом лице с отпечатавшимся на щеке рубцом наволочки у мужчины не было ни малейшего желания.
Он похож на Сесилию. Вероятно, похож на свою мать, но некоторые черты могут быть принятыми у отца. Это не столь важно, но его все равно забавляет находить какие-то знакомые детали. Кровь... как же забавно, все же, перемешивается кровь - и магглы даже придумали для этого целую науку...
- Вы можете называть меня "Лорд". Или "сэр", если это будет уместно в конкретный момент,  - спокойно замечает он, словно этого и ожидал. В конце концов, он действительно именно этого и ожидал.  - Вы сами ответили на свой вопрос, когда привели цитату. Впрочем, я не имею ничего против упоминания моего имени, это другие сопровождают его различными плясками, не рискуя произносить вслух. У меня есть несколько теорий относительно того, почему они это делают, но думаю, что все эти теории немного подождут.
Он наблюдает за тем, как Герберт постепенно успокаивается, вливаясь в рабочую струю, а потом движением пальцев пододвигает к нему тарелку с завтраком, который, неожиданно, все ещё горячий. За его спиной, там, где кухня, поднимается в воздух ложка, джезва, льется вода - варится новая чашка кофе.
- Вы наблюдательны, мистер Крейн. И умны. Меня действительно интересует ваша профессиональная деятельность. Вы имели смелость - или глупость, привлечь мое внимание. Теперь я пришел, чтобы вы выполнили мою просьбу, - он чуть заметно улыбается уголком губ. Пока это действительно просто просьба. - Или, даже, вероятно, пожелание. Оно вызовет у вас интерес, если я не ошибся в вас, как в человеке. Если же нет, то я уйду и вы никогда не вспомните о том, что я был в этом доме. Боюсь, правда, после моего ухода вам придется воздержаться от некоторых своих талантов, а лучше и вовсе сменить профессию.
Он делает паузу, чтобы слова легли Крейну в память как следует, чтобы он их осознал.
- Я хочу дать вам интервью, Герберт. Первому и единственному журналисту, который удостоится чести поговорить с Лордом Волдемортом и выжить. Вы можете согласиться. Вы можете отказаться. Последствия вашего согласия вы можете просчитать сами. Последствия отказа я вам уже рассказал. У вас есть ещё один выход. Вернее, два. Вы можете попробовать меня атаковать или можете попробовать вызвать авроров. В обоих из этих случаев я вас убью. Мне дать вам какое-то время на принятие решения?

+5

9

- Ни один настоящий журналист, сэр, не откажется от вашей просьбы, - Герберт качает головой и с удивлением смотрит на тарелку с завтраком, потом – на то, что происходит на кухне. – Спасибо за заботу, сэр, но это подождет, - Крейн замолкает на пару мгновений, чтобы собраться с мыслями. Ему действительно непривычно, когда объект интервью сам приходит и требует – кхм, просит, просит – с ним пообщаться, а потом еще и написать об этом.
И он не лжет – ни один настоящий журналист не откажется от такого, от такого эксклюзива. И любое издательство за подобное просто удавится. Что до последствий… Крейн прекрасно понимает, что аврорат с него живого не слезет. И что написав о Лорде Волдеморте он откровенно заставит общество перестать закрывать глаза на происходящее и донесет до этого самого общества вторую точку зрения. Что это перестанет быть просто безликим страхом и терроризмом, что это перейдет из войны сугубо со злом в войну еще и политическую.
Но… вместе с тем, самый больший страх вызывает неизвестность, а Крейну… по сути, ему ведь тут действительно нечего терять. Кроме жизни.
Разве что Абраксас… Но разменивать Малфоя за какого-то языкастого журналиста – глупо, скорее его просто прикопают.
У журналистов тоже есть семьи, тоже есть жизнь – но Герберт… тут вопрос ведь не в таланте, а в некой фанатичности. Зачем все это делать, если нет цели, верно?
Крейн сжимает перо чуть крепче.
Да и что отрицать – ему льстит, что этот человек читал его статьи. Льстит и весьма пугает. Ну… то есть да, намек на то, что Темный Лорд не в восторге от его стараний на ниве журналистики весьма однозначен.
- Раз вы… читали мои смелые опусы, вы знаете, чего от меня ожидать, - Крейн поднимает глаза и смотрит на Темного Лорда очень внимательно. Собственно, раз теперь они работают, то стоит проявить сейчас абсолютно весь свой ум и наблюдательность. Собеседник у него очень сложный, тут и гадать не нужно. С Темным Лордом беседа не будет идти очень просто – и единственный плюс только в том, что интервью предложили ему самому. Уже значит, что в разговоре есть интерес, иначе… пришлось бы невыносимо тяжело. Но тут еще и проблема – значит, собеседник уверен, что сам будет вести беседу.
Герберт вспоминает, как говорил с Рикардом Лестрейнджем. Там слова приходилось вытаскивать клещами – чтобы увидеть за вышколенными ответами хоть что-то настоящее. И только потому, что он был Лестрейдж Герберт расшибся в лепешку, чтобы сложить из деревяшек настоящего человека.
Конкретно же здесь, Темный Лорд сам подчеркивает свою… кхм… неужасность. Человечность в каком-то смысле. Даже завтрак сделал.
Впечатление от этого, если рассудить трезво – строго обратное. Такой бытовой британский ужас. Стандартное зло, которое тем ужаснее, что… живое.
Пугает всегда сильнее всего неизвестность – но и то, что рядом.
- Мы можем начать? К сожалению, я не готовился даже к факту подобного интервью и, пожалуй, могу что-то упустить. Я предполагаю, вы уже хотите сказать что-то, что собираетесь донести до общественности, - Герберт внимательно разглядывает Лорда. У него очень тонкие сильные пальцы. Он в принципе точно не знаком Крейну – чутье, кстати, подсказывает, что это его настоящая внешность. Он не широк в плечах, но достаточно высок, одет… Одет, пожалуй, не как аристократ – тут Крейн точно знает. Одежда дорогая, но не слишком щегольская, некоторые вещи совершенно магловские. Ничего из военного стиля. Лицо очень бледное, явно видны скулы, несмотря на бледность кожи – она не тонкая, вен не видно.
Его можно называть красивым – но как нечто красивое он не воспринимается. Как нечто иное. Возможно, он обаятелен, но… но нет.
Крейн оставляет мысли о внешности чуть в сторону, подмечая практически хозяйскую позу, движения. Этот человек будет сложен еще и потому, что он явно не станет говорить о чем-то, что ему неприятно. Или станет?
Крейн мысленно дает себе оплеуху. Лезть в душу Темного Лорда – это слишком. Но… так, жизнь свою ему сейчас не жалко. – Поэтому, сэр, вы можете начинать, а я, пожалуй, подстроюсь. Впрочем, я более чем уверен, что пара моих вопросов не приходила вам в голову. К примеру… почему «Пожиратели Смерти»? Это довольно смелое и вычурное название, к тому же отсылающее к весьма неоднозначным источникам. Маггловским источникам. Вы… знакомы с Библией?

+4

10

- На это я и рассчитывал, - просто отзывается мужчина, чуть заметно усмехаясь. Действительно, он рассчитывал на то, что Герберт Крейн такой, каким выглядит в своих статьях и что он скорее удавится на собственном галстуке, чем упустит возможность издать под своим именем интервью самого Волдеморта.
- Боюсь, я вынужден настаивать, - кофе приземляется на плиту, но Лорд в это время смотрит совершенно спокойно, неотрывно, на журналиста перед собой.  - Наш разговор может затянуться на довольно продолжительное время. Я же заинтересован в том, чтобы прошел успешно. Как, наверняка, заинтересованы и вы.
Он протягивает руку и чашка с шоколадом прыгает в его ладонь, словно только и ждала этого жеста. Мужчина делает несколько глотков, а потом устраивается поудобнее, откинувшись на спинку дивана совершенно вольготно и продолжает держать чашку в руках. Если бы не этот взгляд и общее ощущение, его вполне можно было бы принять за любого дружелюбного волшебника.
- Вы отличаетесь некоторым... пожалуй, что фанатизмом. Тягой к правде, к срыву покровов. Именно этого я и хочу от вас. Чтобы вы написали правду. Если бы мне нужен был журналист, который написал бы то, что я от него потребую, я бы обратился к любому другому. Но меня привлек ваш талант. И я надеюсь, что вы оправдание мои ожидания.
Он допивает горячий шоколад и кружка сама по себе неспешно левитирует в мойку, где сначала споласкивается, а потом ныряет на свое место.
Лорд спокойно позволяет Герберту себя осматривать - опознать его тот не сможет при всем желании, даже по тем чертам, что останутся в его памяти, а что до остального... Зачем искать того, кто уже десяток лет как мертв?
- Вы ошибаетесь, я ждал от вас этого вопроса. Но, пожалуй, не ждал другого, - он чуть заметно усмехается. - Да, я знаком с Библией. Куда ближе, чем, вероятно, хотел бы, но тем не менее я не солгу, если скажу, что эта книга оказала на меня определенное влияние. Что до названия, - он дергает уголком губ, едва заметно, выдавая усмешку. - Чего вы ждёте от меня в ответе на этот вопрос? Расшифровки, почему так, а не иначе? Срыва покровов? Боюсь, что здесь все слишком банально для вас, Герберт. Но раз уж вы упомянули Библию, то с этимологией вам все понятно и без моего ответа.
Мужчина чуть заметно усмехается, но в глубине его глаз впервые вспыхивают опасные багряные огоньки. Впрочем, они тут же гаснут, словно уголья в камине залили водой.
- Вам не нужно время для того, чтобы придумать вопросы, в этом вы заблуждаетесь - или осознанно лжёте. Потому что вопросы у вас точно такие же, какие и у всех других волшебников. Главный из них "почему?". После него идёт "зачем?". Следом - "для чего". Это то, что люди хотят знать.

+5

11

- Простите, сэр, от данной ситуации у меня совершенно пропал всяческий аппетит, - Герберт постарался улыбнуться как можно более расслабленно. – Ну, я и за работой в принципе предпочитаю много говорить и много слушать, а не отвлекаться на посторонние дела. Спасибо вам за… внимание, - Крейн быстро сделал себе пару пометок о происходящем – в конце концов, перо фиксировало только разговор, а не саму ситуацию. Было бы время – Герберт, пожалуй, зарисовал это.
Бытовое сюрреалистичное зло – приготовит вам завтрак так, что кусок в горло не полезет, а в ушах будет кровь стучать. Адреналин – страшная штука. Какая еда и питье, лишь бы докопаться до сути. Крейн задумчиво покачал головой, думая, что воспоминаниями при возможности делиться не будет. То есть… серьезно, это совершенно его. Но вряд ли удастся. Он отлично представлял себе последствия, но они не стоили ничего – на данный момент. Он подумает об этом позже.
- Понимаете, сэр, меня интересуют эти вопросы, верно – только на них я неоднократно отвечал в своих статьях. Да, возможно, где-то я был не прав, где-то выводы были не верны…. Но ответы ведь действительно на поверхности. Почему вы делаете это – вы хотите власти. Зачем… а зачем хотят власти? Чтобы установить свои порядки. Для чего – пожалуй, этот вопрос сложнее всего. Мы не видели от вас ничего созидательного, лишь деструкцию. И слышали идеи. Власть чистокровных – и в чем же она проявится? Я… я и сам писал об этом. Я о многом писал, сэр, и по большому счету очень удивлен, что в принципе до сих пор жив. Я весьма нелестно отзывался о ваших идеях и мыслях – тех, что ясны широкому кругу. И потому… что же на самом деле – вот мой вопрос.
Герберт некоторое время молчал, собираясь скорее не с силами, а просто переводя дыхание, чтобы продолжить.
- Я, сэр, могу придумать много трактовок тому, что вы выбрали библейскую атрибутику и атрибутику смерти. К примеру, идея в том, что все боятся смерти – и вы ассоциируете себя с нею, себя и своих людей. Опять же, некромантия – вы ее практикуете, это работает в связке. Либо же идея в том, что вы убьете всех неверных и несогласных и выживут лишь те, кто сам будет смертью… Но что из этого правда – это вы должны сказать, - Крейн покачал головой и внимательно посмотрел на собеседника. Он спиной ощущал, что сейчас идет по очень и очень тонкому льду, что ведет разговор совсем не туда, куда хочется Темному Лорду – в конце концов, идея понятна: он хочет донести свою настоящую позицию, правду, как он сказал. И Герберт собирается честно играть именно на этом поле – но кроме того… он не станет молчать. И не задавать вопросов – которые действительно важны.
Другой вопрос к нему самому – на чьей он стороне здесь. Не бывает стороны правды, есть только две-три стороны. Нельзя быть нейтральным.
Особенно, если Касс… Так. О личном просто нельзя думать, этот человек помимо прочего – мощный легилимент.
- Что движет вами по-настоящему? Зачем вести террор? Зачем вам власть? Почему вы давите на риторику чистокровных? – Крейн некоторое время действительно задает вопросы, которых ждут от него. – Что вы будете делать, если победите? Чего вы ждете от Министерства? Вы сами – чистокровный маг? Вы знакомы с Библией – это потому, что выросли среди магглов или заинтересовались их культурой сами?

+4

12

Пожалуй, журналисты его всегда раздражали. Может быть, дело в том, что эту профессию обычно выбирают люди определенного склада характера и именно этот склад характера его и не устраивал. Может в том, что все они обычно бывали остры на язык. Может быть, дело в чем-то ином, о чем мужчина  просто пока ещё не задумывался. Как бы то ни было, у него есть определенный запас терпения и Герберту Крейну неплохо бы в этот запас уложиться, а то будет как с Прокрустовым ложем, смешно и очень больно.
Мужчина сцепляет руки в замок и смотрит на Герберта Крейна с вежливым интересом. Тарелка замирает на столе, над ней виднеется марево согревающих чар - рано или поздно журналисту придется позавтракать. И лучше рано, чем поздно.
- Как можно догадаться, - негромко произносит Лорд Волдеморт, - захват Британии с последующим уничтожением оной Британии в мои планы не входит. Я, слава Мордреду и Моргане, пока ещё не конченный псих, чтобы тратить годы жизни, которые мог бы потратить на сотню других куда более интересных вещей, на то, чтобы захватить страну, которую после этого собираюсь уничтожить.
Он усмехается и снова откидывается на спинку дивана.
- Я начну с конца. Я заинтересован в Библии, потому что книга, держащая внимание огромного количества магглов вот уже сотни лет, не может не интересовать мага моего уровня, как и то, что в этой книге написано. Насчёт моей чистокровности... мой род куда более древний, чем у большинства магов в этой стране, но, признаться конкретно в этом вопросе меня чистота крови никогда не волновала. Кровь - смешная штука и иногда играет странные шутки как с магглами, так и с магами. Чего я жду от Министерства? Признаться, уже ничего не жду. Все, что я от них ждал, они успели талантливо испортить. Что я буду делать, когда мы победим?... Честно говоря, это обширный вопрос. Латать дыры, наводить порядок, поднимать Британию с колен. Работать. - Он пожимает плечами. - Если вы ждёте, что я скажу "Я начну убивать всех и сразу", то вынужден вас разочаровать. - Мужчина усмехается уголками губ. - Риторика чистокровных... здесь чуть сложнее.
Он поднимает на Крейна взгляд.
- Вы учились на Рейвенкло, ведь так? В нашей дорогой и любимой школе Хогвартс. Скажите, на вашем курсе были маглорожденные волшебники, которые до попадания в Хогвартс ничего не знали о своих способностях и о нашем мире?

+4

13

- Я, сэр, и был одним из таких студентов, которые ничего не знали об этом мире. Более того вам скажу – все, что вы скажете о том, почему магглорожденные – это плохо для магического мира, я в разных вариациях слышал с одиннадцати. Я учился, сэр, в то время, когда за высказывание откровенной классовой ненависти по признаку маг-недомаг ничего особенно не делали кроме выговора. И, признаться, это ведь вы развязали…ммм… общественную дискуссию на эту тему. И аргументы ясны: есть у магглов такая пословица «в чужой монастырь со своим уставом не лезут». Только проблема – в Хогварстве «своему» уставу не учат. А для меня, как представителя оных магглорожденных до сих пор дика маленькая деталь, которая явно показывает, что не так. Магглы пишут ручками, маги – перьями. Магглы тоже писали – только много, очень много веков назад. А уж парадные мантии… В магическом мире, сэр, есть масса всего откровенно дикого для человека, который всего день назад жил совершенно иначе. Для ребенка.
Но как вы заметили, сэр, я учился на Рейвенкло, где тяга к знаниям – совершенно обыденна. И мне совсем ничего не мешало как следует почитать о том, что меня волнует. Да, ответа на вопрос про ручки там нет – но зато есть на банальное «что такое Йоль», «как носить мантию», «почему этот Смит такой заносчивый». Да, у меня не было проблем с этикетом – но и в Хогвартсе их сейчас практически ни у кого и нет, там нет пиров с десятью вилками, шестью бокалами и пятью переменами блюд. И никогда не было, кстати. И для юношей и девушек в школе, кстати, есть специальные правила поведения – они дозволяют общаться с представителями «не их» круга, если есть необходимость. И мне знакомо все, что вы можете здесь сказать, сэр, на своей шкуре знакомо, - «а также из слов матушки, риторика которой просто поразительно похожа на вашу». Герберт заканчивает улыбкой, а сам думает совершенно не о том, о чем они сейчас ведут беседу. Он думает о том, что неожиданно сложно слышать те идеи, на которых вырос, в которые веришь, от человека, который воплощает в себе все проблемы этих воззрений. То есть… Герберт ведь неоднократно писал о том, что магглрожденные – сами себе злобные дураки порой. Что Министерство, которое зарывает голову в песок по самому резонансному вопросу, слабо и ведет себя совершенно неадекватно. Что вводить уроки маггловедения и не вводить уроки маговедения – идиотизм тот еще. Не изучать магглов и огораживаться от них – самая в принципе глупая мысль, что пришла в голову магическому сообществу. Что это все нужно решать, иначе оно выстрелит – уже выстрелило.
Но как же было жутко слышать собственные – вообще-то, не собственные, матушкины, а до нее – Гриндевальда – идеи от человека, который устраивает в его стране кровавый террор. – Как вы хотите решать проблему, сэр? – спрашивает Герберт, почти слыша уже решения. Он на самом деле не хочет слышать. У него самого – с десяток разных предложений, они из прошлого, они – не его. Но это будет работать, потому что, когда не делается ничего, работать будет что угодно, главное – начать. Но он очень надеяться не услышать ничего, что знакомо, близко и понятно.
Иначе вопрос стороны… он станет еще актуальнее.
- И вы, сэр, говорите о том, что, придя к власти, не станете «убивать всех и сразу» и разрушать страну. Это и понятно, смысл вам править мертвецами и руинами. А несогласных? Авроров там, в принципе ваших противников – их достаточно, особенно среди политиков. Вы не будете убивать их? Шантажировать, угрожать, сажать в тюрьмы? Давить на семью, брать заложников. Вы придете – если придете – в результате военного переворота. Я более чем уверен, что кроме тех, кто придет с вами, есть огромная масса населения, которая не хочет переворота, захвата власти и прочего. Простые люди, такие как я. Что вы будете делать с теми, кто вас не выбирал, вам не доверяет и у власти вас видеть не хочет?

+1

14

У него начинает болеть голова.
Как там, в той книге, что оставил ему старик Дамблдор? В пору было натянуть на себя белый плащ с кровавым подбоем, если бы белый цвет не вызывал у него такого отторжения своей маркостью.
Но голова у него начинала болеть не из-за цвета, в доме Герберта Крейна не так уж много было предметов белого цвета, способных вызвать головную боль, точно так же, как мало было и предметов алого оттенка артериальной крови. Нет, голова у него болела из-за самого журналиста. Из-за его голоса, его слов - он знал это чувство, давно уже свыкся с ним. Будучи природным легилиментом с очень сильно развитым даром, он все время слышал на периферии рассудка слабое бормотание чужого разума. Можно было уловить шум умственной жизни магглов за стенкой, похожий на шебуршение мышей в гнезде - тихий, неясный звук, который раздражает, но к которому невозможно прислушаться и разобрать слова. Можно было вломиться в разум мистера Крейна и потоптаться там, но пока он не спешил. Раздражение накатывало привычной тугой волной, упругой, тяжеловесной, словно прилив. Прилив поднимает все лодки, так, кажется, говорят?
Мужчина тяжело моргает, понимая, что не очень-то слушает мистера Крейна, но все ещё хранит на лице выражение вежливой внимательности. Но он невнимателен. Он моргает, словно от острого укола мигрени, замирает так, с опущенными ресницами, буквально на несколько ударов сердцем и это время приходится ровно на тот момент, когда Герберт замолкает. И тянется на один удар больше - Лорд Волдеморт всерьез думает, что открыв глаза, обнаружит журналиста Крейна распределенным по всей комнате тонким слоем крови и требухи...
Он облизывает сухие губы и смотрит на Герберта, словно через запотевшее стекло. Слова его доносятся словно сквозь подушку. Не важно.
Мужчина смаргивает наваждение, усмехается - мрачно, тяжело, пугающе, но к Герберту это не имеет никакого отношения. Стрелка брегета где-то в его голове продолжает отстукивать удары сердца и он знает только один способ унять ее. Ещё немного приготовлений и...
- Уймитесь, мистер Крейн, - он морщится чуть заметно. - Честно говоря, ваша точка зрения меня интересует меньше всего, потому как она довольно... затраханная, - он сбивается с ровного вышколенного английского даже не на ругательство на нем же, а на просторечность кокни, помноженную на ругательство. - И порядком потасканная. Мне достаточно лет и я достаточно умён, чтобы без легилименции угадывать каждое ваше дальнейшее слово на десять минут вперёд. За прошедшие годы я наизусть выучил все позиции нашей шахматной партии и едва ли вы скажете хоть что-то, что я сочту для себя новым. Так что давайте не будем тратить мое и ваше время на то, чтобы радовать меня прописной истиной и потратим его с пользой - на вашу непосредственную работу, - он трет висок, давя раздражение, но довольно быстро успокаивается. Если близится приступ, это плохо, ему ведь нужно провести в этом доме не один час... А если Крейн будет плохо работать, то и не один день.
- Возвращаясь к так взволновавшей вас теме магглов... Вопреки всеобщему мнению, я их не ненавижу. Но я достаточно много знаю о их жизни, чтобы разумно опасаться, - он усмехается чуть заметно.
- Вы сказали правильно. Никто не занимается интеграцией маглорожденных в магический мир. И я борюсь не против магглов. Я борюсь против чужого устава. Чистокровные маги век за веком кричали об этом на каждом углу, Герберт. Знаете, почему многие из них приходят ко мне? Не из злости. Из любви. Из любви к своему миру и к своей родине, вот почему они приходят. Такие как вы, журналисты, и аврорат, клеймите их убийцам и садистами, идущими за мной просто потому, что им нравится кровь и боль. Такие есть и их немало. Но я скажу вам, что на этой, - он кивает в сторону окна, - стороне они тоже есть. Те, кто превышает полномочия. Те, кто получает удовольствие не от справедливости, а от власти. Они есть везде, это неизбежный процент человеческих отбросов, которых порождает наша культура. Это не вопрос стороны, не вопрос тьмы и света, потому что ни тьмы, ни света не существует.
Он проводит языком по губам, усмехается.
- Без света нет тени, Герберт. И я, и мои люди, боремся не за то, чтобы проливать кровь, но за то, чтобы быть услышанными там, где веками нас никто не слышал.
Мужчина подаётся вперёд, сплетает длиннопалые, похожие на пауков кисти на колене.
- Одна из женщин, к чему мнению мне иногда нравится прислушиваться, однажды пришла ко мне в слезах и спросила, почему так? Почему она не узнает тот мир, в котором выросла? Почему магглы отнимают у нее и у ее семьи историю, которую эта семья чтила веками? О чем она будет рассказывать своим детям, когда они у нее появятся? Те сказки, которые она слышала в детстве или он, что принесли маглорожденные? Сколько пройдет времени, прежде чем мы потеряем нашу культуру? Сколько поколений? - Он морщится чуть заметно. - Это приводило ее в отчаяние. И ее отчаяние - выражение чувств, в которых наше Министерство отказывает всем, кроме магглов. Поднимите архивы, Герберт, они вам доступны и посмотрите, как давно это общество пытается как-то бороться за право быть самими собой. И как давно ему в этом праве отказывают. В школах нет уроков, где маглорожденных учат правилам магического мира. Нет уроков, где им объяснят, как все это работает. Зато в школах преподают магловедение. Политика Министерства такова, что мы стелемся перед магглами на коленях, изучая их быт и нравы, даём поблажки их детям, восхищаемся их изобретениями, как диковинками... Мы повернуты к ним лицом, тогда как к своим соотечественникам мы повернулись совсем противоположным местом. И если вы считаете, что я начал военные действия рано, если вы считаете, что они поспешны и излишни, вернитесь к архивам Министерства, куда у вас должен быть доступ, как у журналиста и ещё раз изучите те многочисленные главы, где магическое общество пыталось защититься от магглов, но не было услышано.
Он откидывается обратно на спинку кресла, устало прикрыв глаза.
- Я не чудовище, мистер Крейн. Мне не нравится воевать. Мне не нравится причинять людям боль. С куда большим успехом я бы посвятил свое время изучению новых заклинаний или зелий. Есть множество наук, в которых я за короткий век мага хотел бы разобраться. Но я не могу бросить страну, которая дорога мне, продолжать биться в агонии. Вы можете счесть, что я не прав, но до тех пор, пока под моими знамёнами собираются те, кто верит в мою Идею, я буду продолжать гнуть свою линию. Нет белого и черного, Герберт. Есть обычные маги, которые хотят жить в мире, который им нравится и готовы за этот мир сражаться. Они не черные и не белые. Просто они имеют свое мнение о том, в каком мире они хотят растить своих детей и в каком мире умереть от старости в своей постели.

Отредактировано Lord Voldemort (2018-01-20 17:41:20)

+4

15

Перо быстро и бесстрастно скользит по бумаге, записывая каждое слово, сказанное высоким голосом, в котором звенят эмоции – и звенит холод, словно сталь.
У Герберта Крейна нет такой оказии – быть таким же как это перо, быстрым и бесстрастным – и он, пожалуй, очень рад, что поторопился и не взял для работы с заметками другое перо, артефакт, который настроен на него, который переносит на бумагу мысли своего хозяина.
Работа интервьюера, которую Герберт не то чтобы не любил, подразумевала под собой не только передачу того, что хочет сказать герой работы, совсем нет – скорее, выцепить то, чего он сказать совершенно не хочет. Выцепить подробности – а еще лучше, раскрыть человека. Заставить сказать гораздо и гораздо больше, чем он планировал до того. Герберт обычно работал с двумя материалами – полным конспектом беседы, который делало заговоренное перо, которое в принципе записывало все произнесенные слова – и собственными заметками, которые он делал пером совершенно обычным, просто слушая и подмечая детали вроде позы, выражения лица, каких-то острых моментов, реакций собеседника…
И если бы это был просто разговор, пусть и в его собственной гостиной, просто работа – Герберт бы похлопал себя по плечу мысленно, отмечая, что отлично раскрыл своего героя и получит статью с оглушительным успехом.
В обычной ситуации журналист мистер Крейн строчил бы собственным пером как одержимый, делая массу пометок, на которых стоит сделать акцент, где стоит привести больше фактов, показать другую стороны монеты, и быть может, надавить на чувства и сознание аудитории.
Но эта ситуация далека от обыденности настолько, насколько может быть далеко что-то в принципе в этом мире.
Перо Герберта замирает над пергаментом, и он ловит себя на то, что сжимает его настолько сильно, что ломает. Перо подрагивает и не двигается, как не двигается и сам Герберт, просто слушая – слушая тихо, не поднимая головы, неподвижно, как змея, зачарованная искусным  заклинателем.
То, что говорит Темный Лорд – Волдеморт, нельзя бояться его имени, особенно сейчас – это то, что он словно читает у Герберта по сердцу.
О том, что вся система неверна, о том, что маггловских детей не интегрируют в магический мир, о том, что он писал – и продолжает писать – годами до того.
Он слышит концентрированное воплощение тех идей, на которых вырос, тех лозунгов, которые заставляли в его сердце гореть огонь – и сейчас, и тогда. Он слышит ту же страсть, за которую умер его отец, которую его мать пронесла через всю свою долгую жизнь и передала ему со своим молоком.
Он слышит те же лозунги, за которые вся Европа встала на дыбы. Магический мир, его свобода, его настоящая жизнь. Гордость за то, кто ты, традиции, за которые можно и нужно умереть.
Жизнь без страха за то, что в будущем твои дети лишатся истоков, своей истории.
Герберт жизнь положил на то, чтобы донести обществу то, что нельзя слепо дрожать в страхе перед магглами и отказываться от самих себя, от магии, от традиций.
Жизнь положил на любовь к магическому миру, на изменение общества, на попытку сделать будущее чуть более светлым.
Волдеморт – убийца, террорист, темный маг, садист, маньяк и все далее по тексту – говорил сейчас то, что было у Крейна на сердце, что он высказывал – пусть чуть более осторожно, чуть более деликатно, чтобы не загреметь в аврорат как опасный экстремист.
Он словно читал по его душе, его настоящим убеждениям…
Стоп.
А может, и читал.
Герберт быстро откладывает перо, хватает новое – благо на столе хватает перьев - и взглядом цепляется за завтрак, накрытый легкой рябью чар. Да. Читает. Прямо по сердцу, по душе. Читает самое сокровенное, самое искреннее.
Темный Лорд – это не только мощная темная магия, это не менее мощный ум. И, как Герберт сейчас понимает, умение говорить. Говорить именно то, что хотят от него слышать, во что хотят верить.
Во что хочет верить конкретно Герберт. Именно.
Поэтому и он – все ясно. Он много лет пишет о таком, он много лет продвигает именно эти идеи – скандальные, эпатажные, не стесняется в выражениях – но в том, что они верны, никто не сомневается. Ни чистокровные, ни грязнокровные – никто.
Идея изменения мира зреет давно – и особенно те, кто вырос в пору прошлого неудачного изменения этого мира, пропитаны этими идеями абсолютно и полностью. Огонь, который горит в его матери, говорит во многих – и эти идеи действительно великие.
Идеи – да. С идеями согласны все.
Но только не с воплощением.
Но эти идеи ведь так легко увидеть по его работам – он буквально кричит о них в каждой статье. Эти идеи так легко знать.
Крейн поднимает взгляд на собеседника и быстро облизывает пересохшие губы.
- Это… невероятно сильное заявление, сэр. Кардинально отличается от всего того, что мы привыкли слышать о вас и о ваших людях, - «и кардинально близкое к тому, что я слышал от матери о выступлениях совсем другого Темного Лорда».
Он смотрит на парящую в воздухе кружку, она пуста – там был горячий шоколад.
Быстрее, чем думает о цели, он оставляет блокнот на столе, берет эту самую кружку. – Позвольте, вы ведь в гостях, сэр, - он не дожидается ответа и быстро уходит на кухню.
И вот тут и накрывает.
Легко прочитать идеи – что в тексте, что в его разуме? Да, для такого мага – естественно легко. Игры в слова – поле Крейна, но тут его делают на раз-два просто и безошибочно.
Герберт с ужасом думает, что в совсем недавнем прошлом он бы проглотил крючок с удовольствием – и жадно бы просил еще. Сейчас же крючок у него прямо в пасти – саднит, болит, кровит – только он его не проглотил, соблазнительная начинка насквозь пропитана ядом.
Герберт ставит чашку, не доверяя рукам и вцепляется в столешницу, низко склонив голову и отвернувшись прочь, чтобы даже не видеть гостиной.
Его трясет – одновременно от облегчения и от чего-то еще – он не может понять и идентифицировать сейчас, он просто задыхается.
Облегчение – он всегда думал, что при случае превратится в фанатика, такого как мать, фанатика, не способного критически смотреть ни на что, кроме своей святой Идеи. Что он будет таким как его мать, как его отец – отдаться в этот омут и не выплывает.
Он был ряд, что Гриндевальда больше нет, что он никогда не услышит эти речи, эти слова, никогда не попадет под наваждение.
И он ошибался. Вот оно – наваждение. Живое, настоящее. Только он все еще может думать – хотя хочется только оторвать себе голову прочь.
Что-то шуршит рядом.
Это… О, Мерлин, нет.
Это перо – то самое, отсутствию которого он радовался. Перо, настроенное на его разум – видимо, за готовкой в прошлый раз он что-то писал так.
Перо мечется по клочку пергамента как бешенное – и тут на Герберта, наконец, обрушивается причина, по которой он задыхается.
«Вы отказываете магглорожденным и сквибам в любви к этому миру – вы отказываете мне в праве любить этот мир. Вы отказываете кому-то другому в праве его понять, вы отказываете всем в праве жить по своему собственному разумению, а не по вашему».
«Все – ложь. Красивые слова, полные лжи. Ведь на самом деле то, что вы говорите – есть торжество толерантности. Об этом говорили и раньше, в Германии, вы знаете, кто говорил об этом. Он говорил о том, как велик и прекрасен магический мир, как важна культура… Вы говорите то же. Только вы говорите, что один маг лучше другого по простой причине – он носитель этой самой культуры. Не напоминает ли это расизм? Да, именно. Расизм. Одни люди со светлой кожей лучше других людей с темной кожей просто по причине того, что они родились с нею. Знакомая риторика? В конец лживая риторика».
«То, что вы предлагаете – рабство. Рабство – оно не сделает свободным никого, кроме рабовладельца».
Очнувшись, Герберт останавливает перо и поспешно убирает его в ящик, куда-то к вилкам. Он заставляет себя выпить воды – прямо из крана, простой ледяной воды с меловым привкусом, плевать.
Жаркая, душная волна, пытающаяся заставить его говорить, наконец, сходит прочь, он понимает, что его бьет дрожью.
И с горечью понимает, что он действительно не фанатик. Был бы фанатиком – был бы уже мертв. Этот человек пришел к нему не чтобы быть уличенным во лжи, не чтобы Крейн спорил с ним. Не чтобы говорил, что его слова – траханное дерьмо драккла, которым он собирается вымазать целое общество, нет. Он пришел сказать то, что хотели бы услышать те, кто сомневаются, вставать ли на его сторону. Чтобы использовать Крейна как удобный рупор.
Солгать ему так, чтобы выглядеть благодетелем Британии. Потому что идеи – верные.
Неверное их использование.
Не ради общего блага – а ради власти. Как и в прошлый раз, как и во все разы.
Герберт занимает себя приготовлением горячего шоколада – и в итоге завершает все шапкой из взбитых сливок, оборачивается…
И, наконец, видит огромную змею.
Кружка не выпадает из его руки только потому, что достаточно уже на сегодня потрясений, чтобы так реагировать.
Змея толще его руки, она огромная – футов десять, не меньше. Огромная змея на обычной узенькой кухоньке.
Герберт смотрит на нее, а змея – будто мало того, что она в принципе есть, - смотрит на него.
Пожалуй, стоит сменить род деятельности.
Например, прикинуться шлангом.

+3

16

Иногда ему кажется, что история не линейна, история, все же, спираль, прошитая насквозь стальным стержнем. Что-то вроде той простой маггловской игрушки с кольцами разных цветов, которые надо собрать в соответствии с размером.
Где-то он уже слышал эту аналогию.
Тем не менее, им обоим нужна пауза. Вернее, пауза нужна Герберту, потому что сам он совершенно не нуждается ни в чем подобном. Но Крейн уходит и Волдеморт не торопится его останавливать. Шоколад только повод, на самом деле журналисту нужно побыть одному, переварить услышанное и Лорд не торопится его осуждать. В конце концов, если бы он хотел заняться вербовкой, он бы направил свой патологический магнитизм в конкретную сторону, тогда у молодого мужчины не осталось бы и шанса. Но он не направляет, вопреки всему. Впрочем, вопреки всему же - не читает по чужому сознанию, как по бумаге.
Когда Нагайна с тихим, едва слышно, словно струится по паркету шелковая ткань, шелестом перемещается из гостиной на кухню, Лорд дергает уголком губ и прислушивается. Время, которое Герберт тратит на готовку, затягивается почти неприлично.
Он загадывает почти машинально и прислушивается. Если раздастся звук бьющейся чашки, он прикажет Нагайне атаковать, если не раздастся...
Следом за звуком, с которым длинный хвост втягивается в дверной проем, раздается почти гробовая тишина, такая бывает иногда на собрании, когда он задаёт неудобный вопрос, о котором все надеялись, что он забыл. Мужчина снова усмехается и поднимается на ноги.
- Знакомьтесь, мистер Крейн, это Нагайна, мой фамилиар, - он переступает через змею и прислоняется к дверному косяку плечом, - Обеспокоена тем, не подсыпаете ли вы мне цианистый калий вместо специй в шоколад.
Взгляд мужчины спокоен, чуть насмешлив, как насмешливо и изгиб губ. Только потом эта веселая насмешка словно стирается с его лица.
- Я не читаю ваши мысли, Герберт, все, что вы думаете вполне отчётливо написано на вашем лице. Поверьте мне, я достаточно опытен и образован, чтобы не пользоваться дешёвым трюком легилименции и не пытаться вас обаять. На данный момент это сродни уничтожению вредителей в огороде Адским пламенем и так же бесполезно.
Он переходит на парселтанг легко, словно этого перехода и нет вовсе, но буквально через пару шипящих фраз змея недовольно моргает, высовывает язык и выползает обратно в гостиную.
- Думаю, перерыва на раздумья вам было достаточно. Вернёмся к работе.

+5

17

Крейн смотрит на змею столько времени, что она успевает – как ему кажется – несколько раз его поглотить мысленно и сейчас постепенно начинает переваривать. Так что появлению Волдеморта он, пожалуй, даже рад – по крайней мере, это значит, что Темный Лорд в эту гигантскую рептилию не превратился и все же откушать Гербертом пока не желает.
Фамилиар – это весьма ценная информация, а на имя он практически нервно вздрагивает и прикусывает язык. Так, главное не спросить читал ли он – это, в конце концов, уже совершенно невежливо было бы. Другой вопрос, который рвется на язык – почему не Шеша, но тут Крейн активно затыкается даже мысленно.
- Не могу сказать, что очень приятно, сэр, - Крейн все же рискует пошевелиться и передать ему в руки кружку с шоколадом. – И цианистым калием я бы травить не стал, у него довольно ощутимый вкус. Для вас я бы выбрал кантареллу, - все же находит он в себе силы отшутиться, все также взгляда не отрывая от змеи.
Нагайна платит тем же абсолютно, а потом Крейн от нервного напряжения едва ли не пропускает все слова Темного Лорда мимо ушей. Не читал он его мыслей, как же.
- Если вы говорите об обаянии, то дело не в легилименции. Вы же сами сказали, хотели бы получить полностью заказную статью – обратились бы к кому-то еще. Так что позвольте мне строить о вас конспирологические теории и дальше…
Крейн замолкает в миг, отчетливо понимая, что ему уже не нужны совершенно эти конспирологические теории вообще. Он слышит шипение и в первые моменты не понимает, что это вообще значит – но, когда огромная змея всем своим видом показала неодобрение и уползает, он поднимает глаза. Парселтанг. Значит, этот человек действительно очень древнего рода – он не лгал.
И он уж точно не относится к… последователям Гриндевальда. Скорее – прямой наследник другого, куда более древнего мага.
- Она красивая, - тихо подмечает Крейн, почти с пустой головой, проследив, как змея скрывается обратно в гостиной. – Мне нужно было собраться с силами, сэр, - Крейн коротко мажет взглядом по расслабленной позе Темного Лорда и, чуть нервно, проходит мимо него обратно в гостиную. – Вам придется некоторое время подождать. На основе сказанного я хочу написать… потом будет возможность дополнить еще, - Крейн берет стопку чистых листов, разгребает письменный стол. – Пока свежи мысли и воспоминания, - он подзывает себе блокнот с полной стенограммой и начинает писать.
На самом деле, эмоции и воспоминания сейчас настолько свежи, что ему действительно не нужно возвращаться к стенограмме, каждое слово там выжжено как на подкорке.
Крейн пишет – а думает между тем об идеях. Об идеях и о том, как на самом деле опасно все это.
Идеи и слова действительно имеют пугающую власть над умами – и если бы он был моложе, если бы его отец умер не из-за этого, если бы его мать была другой…
Герберт думает о том, что идти по собственному пути невыразимо сложнее, чем по пути, который протоптали тебе и до тебя. Такую тропу нужно просто приводить в порядок, класть плитку, убирать мусор… Камни же и сорняки вырвали до тебя.
А когда один – ты пытаешься проложить путь сам. Это тяжело.
Но бояться трудностей – значит идти туда, куда ведут. И так – нельзя. Как угодно, но не так.
Мать говорила – «ваше поколение обязано быть лучше нашего». Были ли они лучше? Ошибалась ли его мать?
Герберт не знал.
И не хотел знать?..
Когда он оторвался от бумаги, он ощутил, насколько пересохло во рту. Сколько же он писал? Явно больше двух часов.
Крейн отодвинул стул, потянулся и собрал листы. Просмотрел их коротко.
Черновик.
Он подошел к Лорду – и сейчас он не чувствовал ни страха, ни трепета – просто отдал ему в руки стопку. Текст… вымотал.
Не только текст, не столько текст.
Но вымотал – не хуже дементора. Хотя аллегория в виде этой твари на Темного Лорда… да, было неплохо.
- Черновой вариант, - Герберт тускло взглянул на листы, опустился в кресло, просто стараясь отдышаться и чуть-чуть прийти в себя.
В своих статьях до того… он никогда не был откровенен… до конца. У него был лирический образ – не Герберт Крейн настоящий, не он сам – образ для публики. Тот, с которым он сжился. Чувства были настоящими… но не во всем многообразии.
Сейчас же на листы бумаги он вывалил всего себя – настоящего. Он, пожалуй, впервые, был искренен от и до.

статья для Лорда - редакция 1

Каждый человек считает, что его дом – нерушимая крепость. Каждый человек в какой-то момент понимает, что эта крепость на самом деле из картона.
Это случается, когда в доме скандалы, когда отец семейства бьет жену и детей, когда на самом деле дом пуст и от одиночества хочется кидаться на стены.
Или когда в вашей гостиной находится человек, которого там находиться не может – не должен и его там совершенно не ждали.
Доброго времени суток, уважаемые читатели.
Меня зовут Герберт Крейн, мои контакты уважаемый аврорат может получить, обратившись в редакцию.
Одним холодным днем я вышел в собственную гостиную и мой дом превратился из уютной крепости в разбитую картонную коробку.
В моей гостиной сидел человек, который способен разрушить любую крепость, для которого не существует границ чужих домов.
В моей гостиной сидел Темный Лорд Волдеморт.
К сожалению, я не могу вспомнить никаких деталей его внешности и даже голос – ни воспроизвести, ни вспомнить. Предполагаю, он что-то сделал с моим разумом. Я точно знаю, что он – мужчина в темной одежде без опознавательных признаков – и только лишь.
В моей гостиной сидел этот человек – а я неожиданно понял, что такое «земля ушла из-под ног». Такой беспомощности и такого краха всего привычного я не ощущал никогда.
Знаете, я обычный человек – почти такой же, как большинство моих читателей. Да и как меньшинство, в каком-то смысле.
Я люблю по утрам кофе, поваляться и овсяное печенье. У меня есть какие-то убеждения и привычки, мне нравится смотреть на рассвет, но я предпочту лишний часик поспать при случае. Я думал, что довольно спокоен и… наверное, я и впрямь могу называть себя среднестатистическим. Человеком могу себя называться.
Мой гость – тоже человек.
Но об этом я забыл в миг и вспомнил, пожалуй, лишь когда я начал с ним говорить. Каждому человеку должно быть дано право на свободу слова и свободу совести.
И Лорд Волдеморт в этом вполне человечен. По крайней мере, это мое мнение – и если за него мне придется оправдываться – я не стану.
А оправдываться мне, я предполагаю, придется много – и перед теми, для кого это интервью сделано, и перед теми, кто никогда не хотел бы знать то, что сейчас прочитает.
Знаете, есть ужас вполне материальный – когда ваш дом штурмует десяток инфери как это было в начале этого месяца в Хогсмиде, - есть ужас нематериальный – когда вы одни в комнате и за вашей спиной неожиданно что-то скрипит – а есть ужас бытовой: когда вам предлагает выпить кофе человек, который часть вашей сознательной жизни держит в страхе всю вашу страну.
И завтрак.
А сам при этом потягивает горячий шоколад из вашей глиняной кружки с цветочком.
Бытовое зло – оно самое жуткое. Потому что именно оно долгое время кажется вам самым нереальным. Как можно поверить в то, что бравый аврор, которого страна выбрала себе на защиту, ночами расчленяет в подвале девушек? Как можно поверить в то, что юноша-надежда рода все теми же ночами безумно хохоча раскапывает могилы на ближайшем кладбище?
В это никто не верит до тех пор, пока сам не столкнется.
И то – каждый считает, что уж с ним-то такого не случится. Что он слишком обычный и скучный, чтобы вокруг него происходили какие-то страшные события.
Боггарт, заведшийся на втором этаже старого родового гнезда – обыденность. Темный Лорд, сидящий в вашей гостиной ранним утром – невозможность.
Вы знаете, тему того, что происходит в нашей стране, я всегда затрагивал очень многословно, очень часто… И чем дольше ты кричишь в бездну, тем больше шанс, что она решит зайти на огонек.
Знаете, я ведь даже не узнал его сначала.
Это не тот человек, которого все знают в лицо, понимаете? У него нет этих всех смертообразных атрибутов – черепов, костей, мантий с капюшоном и масок. То есть, видимо, обычно есть, чтобы не отставать от коллектива, но меня посетил повседневный вариант.
Забавно, что тот, кто настолько любит публичность (публичный ужас – тоже ее форма) настолько рьяно скрывается. Я думал, что он не умеет выступать – это было мое мнение для себя. Люди, которые не умеют или не любят говорить, предпочитают, чтобы за них говорили дела. Но я был не прав.
Знаете, у каждого человека – мага или маггла, тут неважно, - и у каждого животное на подкорку зашиты основные инстинкты: и они безумно просты. «Бей или беги». Но я ведь не просто человек, я – журналист. Мой третий рефлекс очень просто – «говори». В этом случае – старайся разговорить того, кто пришел к тебе.
И Темный Лорд пришел говорить.
Пожалуй, ему не нужен был ни собеседник, ни интервьюер, ему хватило бы и самопишущего пера, а после – небольшой редактуры.
И я не знаю, я действительно не знаю, зачем он пришел именно ко мне.
Потому что, дамы и господа, мне страшно. Мне страшно сейчас писать дальше – и мне было бы гораздо легче, выбирай я всегда между правильным и простым, простое.
Я же не могу так.
И я вполне допускаю, что за весь дальнейший текст (или за его особенно приметные части) я получу Аваду – то ли как смертный приговор за пособничество, то ли как признание своей работы неудовлетворительной.
Но это не так важно, как важна правда.
Но давайте отступим от сути на миг.
Работа интервьюера во многом это работа психолога – работа с человеком, который зачастую не хочет говорить или хочет говорить что-то конкретное, а иногда – откровенную ложь. Каверзные вопросы, неожиданные трактовки, попытки расколоть собеседника, втереться в доверие – за то нас, журналистов, не слишком-то и любят, потому с нами не очень охотно и говорят. И если сообщать что-то не для печати – то где же гарантия, что в печати это не появится?
Мы не даем гарантии потому, что это наш корм – выудить из своего героя то, что он не хочет сообщать.
Знаете, я не хотел этого делать. Я хотел просто выслушать что-то, что он хочет сказать, придумать как вызвать авроров и сбежать… секунд десять.
Я перестал себя уважать, если бы не попытался – хоть чего-то не попытался.
Он был скуп на разговор о себе – и несколько раз дал понять, что лезу я совершенно туда, куда мне лезть не должно.
Мне странно писать о нем, как об обычном человеке, даже не потому, что информации мало – а просто потому, что представить Темного Лорда ребенком… это сложно. Я всегда начинаю рассказ о детстве, но здесь…
Этот человек когда-то был ребенком, когда-то учился в школе. У него, пожалуй, там что-то было: переживания, учеба, друзья быть может.
Я не знаю.
Знаю я лишь то, что он… пожалуй, нечистокровен. Это не был прямой ответ на вопрос, беседу мы начали даже не с этого, но я предполагаю, что самый большой традиционалист нашего времени – он сам не имеет чистой крови, хотя сказал, что относится к древнему роду. Возможно – он чей-то бастард.
Который вырос среди магглов.
Мне кажется, что за эти слова меня распнут уже сторонники – но такие выводы я сделал из его слов.
И вместе с тем, мне гораздо ближе и понятнее стал ответ на один вопрос из многих.
Он сам назвал эти вопросы: те, что волнуют нас всех, всю Британию. «Почему». «Зачем». «Для чего».
Вы знаете, я некоторое время назад писал о том, что я – грязнокровка. Что мне тяжело давалось в школе взаимодействие с чистокровными и дается оно с трудом не только мне и до сих пор.
Но… тогда я не поднял одного важного вопроса.
Взаимодействие с магглами.
Тот, кто вырос среди них, поймет меня сейчас всецело, тот, кто никогда не жил среди них – посмотрит на эти строки с недоумением.
Знаете, почему многие магглорожденные остаются в магическом мире? Почему они не хотят возвращаться к своей семье, сколь любима бы ни была она?
Маглорожденные не говорят об этом вслух.
Но это есть на самом деле. Огромная пропасть между магом и магглом, пропасть, через которую не протянуть руки. Маггл никогда не поймет магии.
Маггл боится магии.
Как бы ни любит родитель-маггл своего ребенка-мага – максимум любви, который он способен дать – просто отпустить его в магический мир и иногда встречаться с ним по большим праздникам.
Маги и магглы могут строить какие-то отношения, иногда любовь даже… Только дело в том, что никогда это не будет по-настоящему сильным и всецело откровенным.
Потому что магглы боятся того, чего не понимают.
Пусть и сдерживаются.
И тот, кто вырос среди магглов, более всего знает, насколько страх всего «не такого» силен в них. Насколько… страшны бывают последствия.
И насколько часто магу нужно защищаться там, в другом мире, в их мире.
И поверьте, именно это отвращает от их мира – и от тех, кто этот мир несет в новый, магический мир. Мир, что стал спасением, безопасной зоной, домой.
И дом становится картонной коробкой – каждый раз все сильнее. Кирпичи вынимают из его стен и ставят на место картон.
Сильный порыв ветра – и все рухнет.
А что же для тех, кто не знает чужого мира, для чистокровных – тут все еще яснее. Им несут то, чего они не понимают, чего они не хотят понимать. Чуждое, новое – и оттого оно видится враждебным.
И знаете…
Это все об идеях. О точках зрения на конфликт, на мир, на общество.
И эти идеи разделяю и я.
Я более того скажу – это совсем не новые идеи, они меня старше, они, быть может, и его старше. Эти идеи с той, другой войны – той войны, которая закончилась победой Англии в далеком сорок пятом году.
Это идеи, которые высказал другой Темный Лорд.
Это идеи, который залили кровью весь магический мир.
Это те самые идеи, ради которых несколько поколений магов убивало друг друга – и продолжает убивать.
Идеи о том, что наше общество устарело, оно гниет заживо, что пора реформировать. Что нужно объединить магов между собой, сделать единой культуру, интегрировать магглорожденный и чистокровных, что нужно… менять. Что маггловское общество прошло огромный путь прогресса, а магическое застыло как муха в янтаре.
Что старый уклад ведет к тому, что наша культура исчезает.
Что наше правительство – любое правительство – боится перемен, боится решать проблемы собственного общества.
Что это путь в тупик.
Я разделяю эти идеи, любой, кто любит свою страну разделяет эти идеи. Темный Лорд Волдеморт разделяет эти идеи.
Плохи же ли эти идеи? Ужасны, неправильны ли они?
Нет. Идеи – правильные. И неважно, что целых два маньяка и садиста разделяют их – практически один за другим, они ввергают наше общество в страдания ради этих идей.
Плохи ли идеи?
Нет.
Плохи ли люди, которые делают ради этих идей чудовищные вещи?
Да.
Вы любите Британию?
Несмотря на отвратный постоянный дождь, особенности кухни, языка, снобизм чистокровных, грубость людей попроще… о, да много чего, за что можно не любить свою страну – хоть за зверские налоги на выращивание флоббер-червей.
Вы любите свою страны?
Я люблю Британию. У меня сердце болит за свою страну.
Верите ли вы мне?
Я не побоялся писать о том, как угнетают в нашей стране одних, как угнетают в нашей стране других. О судьбах конкретных людей, о произволе, о героизме… Я не боюсь писать ни о чем – и это только потому, что я люблю свою страну. Я люблю Британию – и мне не наплевать на то, что с ней происходит.
Волдеморт тоже любит Британию.
Это парадоксально и почти смешно – человек, по воле которого страна захлебывается кровью, любит ее?
Он любит Британию.
И я верю ему. Да, любит.
По-своему любит – и по-своему хочет Британии процветания.
Он тоже видит проблемы, все проблемы в нашем обществе – да слепой их не видит разве что. Он знает эти проблемы – и, знаете, он прошел через них.
Я уверен – и потому я ему верю.
Только то, что он Британию любит, совершенно не мешает ему ввергать ее в пучину террора. Заливать ее кровью.
Вы знаете, он ведь правильные вещи говорит.
Прочитайте это – вы поймете.
Я уверен, вы согласитесь.
«Вы сказали правильно. Никто не занимается интеграцией маглорожденных в магический мир. И я борюсь не против магглов. Я борюсь против чужого устава. Чистокровные маги век за веком кричали об этом на каждом углу, Герберт. Знаете, почему многие из них приходят ко мне? Не из злости. Из любви. Из любви к своему миру и к своей родине, вот почему они приходят. Такие как вы, журналисты, и аврорат, клеймите их убийцам и садистами, идущими за мной просто потому, что им нравится кровь и боль. Такие есть и их немало. Но я скажу вам, что на этой стороне они тоже есть. Те, кто превышает полномочия. Те, кто получает удовольствие не от справедливости, а от власти. Они есть везде, это неизбежный процент человеческих отбросов, которых порождает наша культура. Это не вопрос стороны, не вопрос тьмы и света, потому что ни тьмы, ни света не существует.
Без света нет тени, Герберт. И я, и мои люди, боремся не за то, чтобы проливать кровь, но за то, чтобы быть услышанными там, где веками нас никто не слышал.»
Вы знаете, мне было чудовищно слышать эти его слова. Абсолютно невыносимо и чудовищно – и в первую очередь потому, что я сам годами говорил их. Без задней мысли, не призывая хвататься за палочки и сражаться.
Но я говорил это же. Я не отказываюсь ни о своего мнения, ни от своих слов.
И не откажусь.
И любой чистокровный – богатый или бедный – и любой маглорожденный, полукровка, оборотень, а, может, и сквиб – а также любое магическое существо поймет.
Все мы хотим защитить собственный дом.
Это… естественно.
Я не могу не дать еще одну часть того, что сказал он мне. Сказал он вам.
«Одна из женщин, к чему мнению мне иногда нравится прислушиваться, однажды пришла ко мне в слезах и спросила, почему так? Почему она не узнает тот мир, в котором выросла? Почему магглы отнимают у нее и у ее семьи историю, которую эта семья чтила веками? О чем она будет рассказывать своим детям, когда они у нее появятся? Те сказки, которые она слышала в детстве или он, что принесли маглорожденные? Сколько пройдет времени, прежде чем мы потеряем нашу культуру? Сколько поколений?
Это приводило ее в отчаяние. И ее отчаяние - выражение чувств, в которых наше Министерство отказывает всем, кроме магглов. Поднимите архивы, Герберт, они вам доступны и посмотрите, как давно это общество пытается как-то бороться за право быть самими собой. И как давно ему в этом праве отказывают. В школах нет уроков, где маглорожденных учат правилам магического мира. Нет уроков, где им объяснят, как все это работает. Зато в школах преподают магловедение. Политика Министерства такова, что мы стелемся перед магглами на коленях, изучая их быт и нравы, даём поблажки их детям, восхищаемся их изобретениями, как диковинками... Мы повернуты к ним лицом, тогда как к своим соотечественникам мы повернулись совсем противоположным местом. И если вы считаете, что я начал военные действия рано, если вы считаете, что они поспешны и излишни, вернитесь к архивам Министерства, куда у вас должен быть доступ, как у журналиста и ещё раз изучите те многочисленные главы, где магическое общество пыталось защититься от магглов, но не было услышано.»
Знаете, он ответил на мои собственные слова – да, в наших школах учать познанию магглов, но не магов.
Мне было тяжело понять, почему так – а не иначе. Я пошел в библиотеку, я пошел к старшим товарищам. Я разобрался.
Но я недавно был на йольском ужине у чистокровных – и пусть я знал все, для них я все равно был человеком второго сорта. Просто потому, что они привыкли, что каждый магглрожденный ничего не знает и презирает их традиции. Человек не их круга.
Сам Темный Лорд говорит об этом.
И я с ним согласен.
Идеальная картина для пресс-релиза, после которого можно сразу в Азкабан, верно?
Да.
Только всегда есть «но».
И здесь оно даже не одно.
Волдеморт мягко стелет, только падать больно.
Идеи – его идеи они настоящие, в них хочется верить. Я верю в его идеи, я сам говорил и буду говорить о том же самом…
Только идеи – это бесплотные носящиеся в воздухе вещи. Идея не может навредить.
А вот ее исполнение, ее воплощение, попытка втиснуть ее в физическую форму – о, вот это вредит.
Прекрасные идеи нового мира будущего, мира без Статуса, в котором магам можно не прятаться – эти идеи породили войну Гриндевальда, в которой умерло магов столько, что хватило на небольшую страну, населенную только лишь магами.
Прекрасные идеи интеграции маглорожденных в магический мир породили Волдеморта, из-за которого Британию лихорадит в ужасе уже больше десятка лет.
И вина лежит не на идеях.
И вина лежит не на чистокровных магах, которые хотят защитить собственный дом.
Вина лежит на том человеке, который пришел ко мне, чтобы быть услышанным. Я – услышал его.
Я передал его слова.
Он сказал мне «я не чудовище, я не хочу убивать». И я верю ему.
Он не хочет и он – не чудовище. Не псих.
Он не хочет править трупами, он хочет одного – и это одно власть.
Волдеморт хочет власти.
Он действительно любит страну, нашу страну. Он действительно хочет для нее блага.
Только не моего, не вашего, не совокупного блага общества.
Нет, он хочет своего блага для нашей страны.
Я верю ему в том, что его убеждения и намерения максимально искренние. Глупо?
Отнюдь. Он был со мной искренен настолько, насколько бывают искренни тираны и диктаторы, когда говорят о благе.
И они хотят его принести.
Свое благо. Свое понимание блага, свою уверенность в благе.
Волдеморт увидел благо Британии, он показал его многим людям, что пошли за ним. Он любит эту страну и хочет сделать ее счастливой и процветающей.
И он отказывает тем, кто против него, в любви к этой стране.
Отказывает мне, других грязнокровкам, аврорам, министерским служащим… Всем, кто против.
Мы любим свою страну не так, как нужно.
А для того, чтобы было как нужно – нужно присоединиться к нему. Присоединиться – и вырезать добрую половину страны.
Потому что я, к примеру, буду первым, кто будет отчаянно сражаться за возможность делать то, что хочется. Да, в рамках каких-то законов… только не тех законов, которые ограничивают мою свободу личности.
Знаете, я долго думал, пока писать – почему Волдеморт не пошел в политику легально. Он мог бы. Я говорил с ним, я слушал его – и поверьте, он бы пришел к власти абсолютно прямыми и легальными путями.
И, быть может, пришел бы к ней быстро, стал бы сразу министром – с такой-то поддержкой.
Только министр -  это слуга народа. Облеченный властью, правами… но слуга.
Имеющий обязанности и обязанный держать отчет.
Учитывать чужое мнение.
Не сложности и время не дали Волдеморту пройти по этому пути.
Нечто совсем иное.
Кардинально.
Этот человек не хочет держать не перед кем отчет. Этот человек хочет, чтобы другие держали отчет.
Чтобы мы любили Британию так, как нужно ему.
Я – против.
Я верю ему.
Но прийти к власти ему – не дам.
И вы – если любите Британию – вы не должны дать этому человеку прийти к власти.
Иначе ваша любовь превратится в страх.
Страх для этого человека – единственный ясный язык. Страх и любовь толкают к нему людей.
А потом останется только страх.
Не бойтесь.
И когда в вашей гостиной появится бездна – не склоняйте головы перед нею.
Никогда.

+5

18

Не то что бы знакомство с Нагайной много кому нравилось.
Нет, она была чудесна в раннем детстве, когда своей длиной едва достигала ладони, а толщиной - пальца. Иногда она даже вызывала у окружающих умиление, хотя куда больше - визг и неодобрение, особенно когда любопытно высовывала мордочку из его ворота на смежных парах с хаффлпаффцами.
Но детство его фамилиара прошло так же давно, как и его собственное детство и теперь змея едва ли могла привычно порадовать себя отдыхом на его коленях - ее мощные кольца попросту на них не помещались.
Теперь она была воистину грозным оружием и, несомненно, своим обликом вызывала не только вопросы, но и страх. И все же в душе, если у змей вообще были души, она оставалась все такой же довольно... примитивной, как и положено было пресмыкающейся. Примитивной, но очень преданной.
- У нее вы тоже вызываете определенные подозрения, - отозвался мужчина в тон, точно зная, что Нагайна не просто шипит, а прямо таки выговаривает ему за то, что он находится здесь наедине один Мерлин знает с кем и тратит свое время... Иногда она была более чем похожа на сварливую мамашу, которой ему не досталось в детстве.
- На всякий случай учтите, что за годы жизни со мной она неплохо научилась понимать человеческий язык, - Лорд чуть заметно усмехнулся. - Не в совершенстве, конечно, но вполне достаточно. А вот с чувством юмора у нее беда.
Они возвращаются в гостиную. Лорд опускается на своё место, держа в руках чашку с горячим шоколадом. Нагайна забирается на остаток дивана рядом с ним и сворачивается кольцами, не отводя от Крейна застывшего взгляда.
- Она передает вам благодарность за комплимент, - отзывается мужчина и вытаскивает из кармана брегет, чтобы посмотреть время. - Работайте, мистер Крейн.
Пока Герберт пишет, мужчина, которого знают под именем Лорда Волдеморта сидит на диване, со змеёй, положившей треугольную голову ему на бедро и читает книгу, невозмутимо делая изредка глотки горячего шоколада и поглаживая змею по лбу и шее. На обложке его книги написано "Ночная смена" и, изредка, переворачивая страницу, мужчина посмеивается в ответ на прочитанное.
Впрочем, он тут же откладывает книгу, заставляя ее заложиться тут же наколдованной черной бархатной закладкой, и забирает листы.
- Солидная стопка. Ешьте, Герберт. Вам понадобятся силы, - тарелка почти силком перемещается журналисту на колени, а Лорд читает, быстро пробегая взглядом по бумаге. Читает он очень быстро, намного быстрее, чем положено обычному человеку, изредка проводит ногтем по строке, отмечая или вычеркивая то, что ему не нравится. с каждой строкой глаза мужчины чуть сужаются, то тех пор, пока она не заканчивает и молча не возвращает стопку исчерченных изумрудными чернилами листов левитацией Крейну.
Он сцепляется руки в замок и долго, долго смотрит на журналиста со странным, нечитаемым выражением лица.
- Вас что-то беспокоит, Герберт? Какая-нибудь болезнь? Может быть, что-то ещё? Какие-то вещи или люди, которые вызывают у вас смутную тревогу? Может быть, даже не смутную? Проблемы с работой?
Если бы Лорд Волдеморт хорошо знал о том, кто такие психоаналитики, сейчас он сошел бы за одного из них чуть более, чем полностью. Он молчит ещё пару мгновений, не отводя от Герберта немигающего взгляда.
- Иначе я не вижу причины, по которой вы так старательно провоцируете меня на... неодобрение.
Он снова делает небольшую паузу, кривовато усмехается.
- Я не хотел бы, чтобы вы упоминали мое происхождение в своей статье. Как вы понимаете, это немало сужает круг... поисков. А раскрывать свое инкогнито ради красного словца я не собираюсь.
Мужчина смотрит, сузив глаза, неотрывно и спокойно.
- Как вы понимаете, у меня достаточно времени, которое я мог бы провести здесь, дожидаясь подходящего варианта. Поверьте мне, убивать вас не входит в мои планы, поэтому мы будем пробовать снова и снова до тех пор, пока вы не поймёте, что я хочу. Так вот, агитация против меня в вашем интервью это не то, чего я хочу. Справедливости ради, агитация за тоже вне рамок моих желаний. Приступайте.

+3

19

Крейн не спорит с приказом – страницы текста буквально высосали из него душу не хуже, чем иной дементор. Он устал, выплеснул на бумагу все и чуть больше, чем все – и потому он ест даже без трепета, еда теплая (чары крепкие, не удивительно совершенно). Кусок не лезет в горло, но все же Герберт довольно голоден.
На то, как читает Лорд, он смотрит без особенного трепета – пока он еще не осознает, что эти глаза скользят по его вывернутым наизнанку мыслям и чувствами. То есть… Герберт ловит себя на пугающем безразличии.
Ему не так важна реакция – хотя раньше… Раньше его статьи читал исключительно редактор, а потом Крейн после публикации шел в Дырявый котел и следил за тем, как люди читают первую полосу. То есть… Его волновало, всегда волновало.
До этого момента – и тут Герберт понимает, что это.
Ему настолько страшно и важно, что он до сих пор не осознает, что это происходит. Что по факту его заказчик (первая статья под заказ, дорого же ты продаешься, Герберт) и тот человек, для которого он, собственно, все это писал, может не одобрить, может… что угодно может.
Это, пожалуй, даже страшнее, чем просто негативная и оскорбленная реакция, крики, что это все ложь и неправда – и что угодно. Герберт знает за собой – в статьи он выкладывает себя буквально полностью, а реакция на них…
И сейчас, когда он буквально прыгнул вдвое выше головы, когда он не передернул и не солгал, ждать реакции… нервно.
И потому нервозность уходит за безразличие. И это просто от того, что Лорд читать не закончил – а потом вердикт не ясен.
Но вот и все – Герберт уничтожает посуду Эванеско, ловит листы, буквально исчерченные зелеными чернилами с какого-то определенного момента. Что ж, он даже знает – с какого. То есть так – он видит, что отчеркнут момент с происхождением, про маггловскую жизнь – он и не надеялся, что это останется, но раз с ним не спорят сразу, но…
Так, а дальше – дальше практически все пестрит подчеркиваниями и всем прочим. Потому что… Да, Герберт, никто не любит, когда им прямо в лицо говорят, что они не правы.
И тут Лорд начинает говорить – и от этого мягкого, почти нежного тона, Крейна продирает до костей, словно его без одежды на улицу вытолкали. Так звучал угрозы.
И все же…
Все ставки Герберт уже сделал, написав то, что написал. Юлить и отнекиваться смысла нет – говорить Лорду, что он что-то там неправильно понял… Это глупо, откровенно глупо. Как минимум потому, что тот достаточно умен, чтобы правильно понять популярно написанный текст.
Крейн вскрыл свои карты, у него, конечно, солидная комбинация, но у Лорда Волдеморта – всегда флеш-рояль.
И все же, Герберт мысленно обзывает себя идиотом, когда открывает рот.
- Вы знали, куда пришли и зачем пришли, сэр, - Крейн внимательно смотрит на него и скользит взглядом по зачеркнутому материалу. Вот здесь проще просто переписать заново все – ну или хотя бы с середины. Но… это будет менее искренне, менее честно – и менее правдиво. Как перед Британией, так и перед самим Темным Лордом. – И к кому пришли. Все мои слова насчет вас и насчет вашей политики честны как сейчас, так и были во всех моих статьях. И… Вы ясно дали понять, что вам не нужен очередной купленный журналист, который скажет все, что вы хотите и даже больше. И не будет агитировать за вас, будет подчеркнуто нейтрален. И будет высказывать лишь то, что услышал о вас. Вы сказали, что вам этого не требуется – и теперь получив готовый материал… вы решаете, что вам все же нужен нейтральный к вам взгляд. Тогда вам проще заставить меня сделать так, как хочется вам, - Крейн неуютно смотрит на змею. – Слова о вашем маггловском происхождении я готов убрать. Они не идентифицируют вас точно, хотел бы дать зацепку аврорату так – сказал бы, что вы – змееуст. Но… Понимаете, в чем дело. Я уважаю ваше инкогнито. И ваше право скрывать себя в тени. И хоть по сути по этой детали вас найти легко, она вас описывает как нельзя лучше. И ваше место. Вы… не спорите с тем, что жили среди магглов. Значит, я догадался. Но вы – змееуст. Значит, не просто маг, а из Слизеринов, потомков. И это вместе значит, что ваша судьба куда запутаннее и интереснее, чем я мог бы даже представить – и могут представить это другие люди. Правда всегда гораздо больнее бьет. И потому – я не уважаю ваше инкогнито и уважаю его одновременно. И потому буду хранить то, что узнал… Но вы, наверное, обезопасите себя итак.
То, какой вы человек, не поможет вас победить. А потому, знаете ли, скрывать это нет смысла. Но если хотите быть звучным образом без тела – как дементор – это тоже право.
Что до прочего… Вы хотите нейтральный текст, в котором нет на самом деле ничего. И я не агитирую против вас. Бросьте, у меня нет такого веса в обществе, чтобы кто-то слушал и воспринимал мои призывы. Иначе мы жили бы в чуть более вменяемом обществе. Вы хотите, чтобы я донес ваши слова – но, сэр, вы прекрасно знаете, что это – не нейтральный текст. Вы и ваши слова – уже сами по себе агитация за вас. Да и эта статья, признаться, ею полна. Потому что я действительно верю вам. Но это как ни парадоксально не значит, что вы правы. И потому… так какого результата вы хотите на самом деле?

+3

20

Все-таки, Крейн ему нравится, потому что иначе никак нельзя назвать то, что он, написавший вот это, до сих пор жив. А может быть причина совсем в другом. В том, что Лорд Волдеморт так или иначе, косвенно, знаком с его матерью. С его отцом. И лично – с его теткой, той самой, чьи воспоминания и познакомили его со всеми остальными. И он, пожалуй, угадывает в мистере Крейне вот эту… стать. Почти угадывает такой знакомый взгляд.
И скользит взглядом по заложенной книге, усмехаясь своим мыслям – тому, что он вполне мог бы обратиться к Абраксасу Малфою с помощью в этом нелегком вопросе. Хотя, разумеется, если называть это «помощью»…
- Полагаю, что в вас есть качество, отличающее вас от других журналистов. От других людей – в том числе, - он задумчиво усмехается снова, наблюдая за Гербертом, но, пожалуй, не раздражаясь. Пока не раздражаясь.
- Вы едва ли умеете писать то, что хочет заказчик. Вы пишете правду. То, что считаете правдой. Свои убеждения, впитанные с молоком… и, полагаю, что с кровью матери. Это то, что вас от них отличает. А еще то, что вы не боитесь защищать свою правду, - мужчина смотрит долго, не моргая, делая паузу. Словно застывшая в наблюдении змея.
- Впрочем, я знал об этом, поэтому думаю, что обвинять вас в подобном будет… довольно невежливо с моей стороны, - он постукивает пальцами по колену, смотрит неотрывно.
- Вы знаете, чего я хочу. Отчасти того, что делал ваш отец. Но… и здесь я понимаю, что это невозможно. Поэтому я предлагаю вам сделку, мистер Крейн. Сделку, которую вы едва ли получите когда-либо еще. Которая подвергнет вашу жизнь смертельной опасности. Которую, будьте уверены, никогда в жизни не заключит со мной ни один человек вашего статуса.
Он усмехается коротко, жестко.
- Когда я был молод… и даже юн, одним из развлечений в нашей школьной гостиной была игра в «правду» или «вызов». Мы брали кубок Веритасерума, из которого нужно было сделать глоток перед тем, как сказать «правду». Но здесь и сейчас мы обойдемся без кубка и без зелья Правды. Вы можете задавать мне вопросы, любые, какие пожелаете. Я даю свое слово, что вы получите максимально правдивый ответ на все эти вопросы. И потом, после того, как ваши вопросы иссякнут, вы перепишете статью. Я не позволю вам использовать факты, но, может быть, если вы подберете правильные вопросы, в статье факты вам и не понадобятся. Впрочем, я буду разочарован, если вы начнете спрашивать, в каком году я закончил Хогвартс, где я проживаю, как мое настоящее имя и прочие… довольно банальные вещи. Удивите меня. И вы получите уникальное откровение. Я дам вам пять минут на раздумье, - он откидывается на спинку дивана. Нагайна тут же складывает треугольную морду ему на колено, подставляется под руку.

+2

21

Вот и все. Вот и сказаны те слова, которые Герберт не хотел слышать – и знал, что рано или поздно услышит в своей жизни. Отчасти именно потому он скрывал свое прошлое, хотя дети за грехи отцов платить не должны, да и вообще – это все бездоказательный был факт.
Но…
Его семья не была простой – и он сам… тем, что выбрал не участь тихого частного торговца, а выбрал вот это – быть журналистом. Но не пойти по пути отца, который слова отдал на откуп чужим силам и воле, а нести правду, расследовать, не лгать и не прикидываться. Не действовать ни в чьих интересах, кроме общества, которое должно знать правду.
И вот – он слышал от человека, у которого один взгляд заставлял его вздрагивать то, чего слышать не хотел никогда. «Хочу от вас того же, что и от вашего отца».
- Мой отец, - Герберт прокашлялся после того, как Темный Лорд замолчал, - я – не мой отец, сэр. Мой отец не был журналистом в первую очередь – он был пропагандистом, шпионом, убийцей… много кем был. Он многое делал на благо того Темного Лорда, он… он пудрил мозги целой нации, целому континенту. Он называл серое черным и серое же белым – и ему верили. И все это мой отец делал на благо одного-единственного человека, которому был верен до последнего вздоха. Мой отец принес себя в жертву делу и этому человеку. Я – не мой отец. Я… быть может, я пишу хуже, быть может дело не в этом – я не повелеваю умами. У моего отца в руках был оркестр, который то говорил ложь, то говорил правду, у меня – только мой голос, один-единственный. Говорят, на детях гениев природа отдыхает – ну вот я один такой отдых, - Крейн потер лоб. – Мог бы я или нет – другой вопрос. Мой отец пришел к Гриндевальду мальчишкой, к вам я мальчишкой не пошел. Не то чтобы шанс упущен, но тем не менее. Вы и сами понимаете, что я никогда не стану вашим голосом, вашим рупором. Только потому, что я никогда не стану лгать. Мой отец – каким бы он ни был – делал все это из верности. Из любви, если хотите еще правды. Я – не он. Что же до меня… Я уважаю отца за то, что он делал, презираю его за это же. И мне его героизм и жертва не важны – мне бы лучше, чтобы он был жив.
Герберт некоторое время помолчал, задумчиво проглядывая свои листки невидящим взором. – Мой отец писал, что неважно, насколько хорошо написан текст, главное, что человек хочет увидеть, читая. Я так не могу. Я говорю читателю то, что хочу, чтобы он услышал – и заставлю что-то в нем отозваться. И поэтому я вам не подойду. У вас же есть те, кто занимается пропагандой, верно? Те, кто управляет умами. Я готов писать то, что вы рассказываете – но по-своему. Я готов даже к тому, что мои слова до конца останутся в столе – или в забвении. Все, что написал мой отец, оказалось там в конечном счете. Но я готов.
И более всего я готов к опасности для своей жизни, как видите, я не слишком ее берегу, - Герберт нервно постучал пальцами по своему колену. – Я перепишу статью итак. Не потому, что она оказалась слишком критичной или слишком… не такой, как вы хотите. Она оказалась слишком плоской… Там слишком мало вас, знаете ли. Не фактов – опустим факты. Слишком мало того человека, который сейчас передо мной. Может, это и к лучшему – я не стану еще одним инструментом в ваших руках. Но вас там мало. Много моих криков о том, что вы не правы… И я не думаю, что этого станет меньше, сэр. Но я постараюсь… кричать иначе, - Крейн на эти пять минут замолчал, чтобы собраться с мыслями.
Вопросы… тут были нужны не вопросы – а такие рассказы. О том, как он был юн, о том, что его сподвигло на это… и на самом деле нет. Это все еще было не тем. Не тем, что может характеризовать этого человека.
Герберт не отказывается от своих же слов, что сам Лорд – агитация за себя же. И он задумчиво смотрит на него.
- Пожалуй, я даже готов. Я вспомнил кое-что из того, что читала мне мать, про вашего… если уместно так сказать, предшественника. Это она рассказывала об отце, но… не суть. Они однажды устроили пресс-конференцию. Гриндевальд выпил Веритасерум. И несколько часов общался и отвечал прессе на вопросы. Веритассерум, естественно, был поставной, часть ответов – постановочными, но большая масса – чистой правдой. Люди редко могут просто вот так спросить незнакомца о том, что действительно он не хочет рассказывать. У них просто нет для этого данных. И потому я уверен, что вряд ли удивлю вас. Но… мне интересно.
Почему темная магия? То есть, не удивительно, что Темного Лорда интересует темная магия, да – но как вы пришли к этому? Не бывает же просто так вот шел-шел мальчик, стукнулся и о дверь и стал темным магом от расстройства. Что вам в ней нравится, что привлекает? Почему именно этот вид? И раз уж об этом заговорили… В литературе встречаются неоднозначные высказывания практикующих о Непростительных. Я и сам использовал их, получил свой личный опыт. Что думаете об этих заклинаниях вы?
И о личном – любите ли вы сладкое? Ходит одна полунаучная байка, что чем сильнее маг, тем больше он любит сладости – вы подтверждаете это правило? Если да – то что? Лакрица, шоколад, карамель, мед?..

+3

22

Наверное, он слишком хорошо понимает, как тяжело Герберту Крейну говорить об отце. Но понимает мозгом, не сердцем – то, что болит у него самого, у Лорда Волдеморта, уже давно отложено в дальний ящик куда буквальнее, чем это себе представляют другие люди.
И все же, он понимает. Однако, даже это понимание не позволит ему просто так взять и отпустить уже попавшую в ловушку добычу. Змеи, как известно, физиологически не могут выплюнуть ничего, что уже начали поглощать – а он, все же, иногда куда больше змея, чем человек.
- Почему темная магия? – Лорд повторяет заданный вопрос и чуть заметно усмехается. Он поглаживает по морде устроившуюся у него на колене змею.
- Честно говоря, мистер Крейн, я сейчас, пожалуй, отвечу не то, что вы ожидали. И ответ мой будет звучать «просто так». Я не увлекался темной магией, потому что она темная и редкая. Не увлекался ей, потому что она запрещенная. Если уж на то пошло, я вовсе не делю магию на темную и светлую. Не бывает темной магии. Не бывает светлой магии. Магия не состоит из двух половин, не состоит из частей. Магия сама по себе нейтральна, точно так же, как совершенно нейтрален нож, что лежит на вашем кухонном столе. Я могу нарезать им хлеб или овощи на завтрак. А могу вбить его в вашу глазницу. Вопрос не в том, хороший или плохой этот нож. Вопрос в том, что намерения зависят исключительно от того, в чьих руках он оказался. И все деление, все эти… неудобства по поводу того, что нельзя использовать светлые заклинания, если ты темный маг, это не свойство магии. Это образ мышления.
Лорд медлит, усмехается, словно вспоминая.
- Если вам интересно, я могу показать это различие на практике. Но в целом ответ на ваш вопрос довольно банален. Я люблю магию такой, какая она есть, целиком и полностью. И вопрос не в том, что она… светлая или темная. Я не сомневаюсь, что из меня, в определенной ситуации, вышел бы неплохой светлый маг. Проблема в том, что я вижу мир как темный маг. Вижу мир как агрессор, если вам угодно. Это разница восприятия, не более того.
Он снова усмехается, берет паузу, позволяя обдумать.
- Что до сладкого… да, я люблю сладкое. Мне по душе шоколад, кровавые леденцы и сахарные перья. Глюкоза нужна не только сильному темному магу, но и сильному светлому. Маги говорят, она питает наш мозг. Глюкоза… сахар, если называть более привычным нашему слуху словом.
Нагайна тревожно поднимает голову, мужчина поглаживает ее по носу.
- Что я думаю о Непростительных? Я не понимаю вопроса. И точно так же не понимаю, почему их называют «Непростительными». Относительно уникальным из них является только Империо. В остальном же… поверьте мне, есть куда более страшные пыточные заклинания и заклинания, приводящие к смерти. Как на мой вкус, Авада Кедавра из них всех самая… подходящая на роль Удара Милосердия.

+3

23

Крейн не делает пометок себе в записки, хотя, на самом деле ему… хотелось. На самом деле, ему хотелось сделать миллион заметок, отметить о магии буквально все и вся… Потому что слова Темного Лорда были куда более завлекательны, чем… да чем что угодно.
Разве что кроме слов другого Темного Лорда, которого периодически цитировала матушка. Герберт же радость цитирования сомнительных источников обходила стороной, но проблема была в том, что конкретно сидящий перед ним источник, цитировать, все же, хотелось. Более чем хотелось.
- Покажите на практике, - кивает Герберт, думая о том, что в принципе такой отвлеченный разговор о предрассудках общества, направленных на магию, отлично успокаивает. То есть с собеседником он был абсолютно согласен и всячески его поддерживал – плюсом к тому, Лорд был действительно ощутимо сильным магом, а это всегда внушало огромное уважение.
И сосущая черная апатия Крейна достаточно быстро отпускала, он даже… ну, некоторое время он приходил в себя, пока собеседник говорил, а теперь он окончательно вынырнул из мутной пустоты и даже его взгляд обрел какую-никакую, но вменяемость.
Даже на перечерканные бумаги он смотрел немного бодрее, хотя все равно взгляд не мог оторвать. Как и от змеи на чужих коленях.
Кстати, о змее. Так очень плотоядно смотрела на него – и признаться, у взгляда Лорда была примерно такая же направленность. Как на добычу – но при этом застывше-равнодушно. Странное, давящее ощущение. Собственно, Волдеморт выглядел совершенно не отталкивающе: он был, пожалуй, хорош собой, имел приятные манеры, говорил очень завлекательно. Но многое в нем отталкивало совершенно необъяснимо, словно эта бесконечная харизма – действительно безграничная, была приглушена. Словно вокруг Лорда было стекло, которое не позволяло этому магнетизму вообще охватывать кого-то… Хотя казалось бы – с такими словами, таким разумом…
Герберт вообще был уверен, что его вербуют – пока не решил все же, что это для Волдеморта стандартный стиль общения – разве что сшибающий просто с ног в упор. Но…  Но все равно, за этой чудовищной харизмой и обаянием был какой-то мертвенный холод.
Крейн вообще достаточно пристойно разбирался в людях – но в этом случае, он вообще ничего не мог сказать, кроме тех фактов, что у него были. Но – ему разрешили задавать вопросы. И услышать ответы.
- Мне кажется, «Непростительные» отличаются от всех чар исключительно порогом вхождения. Ну… как минимум тем, что они достаточно доступны даже тому, кто темной магией не слишком занимается. И они, пусть и требуют определенной магической силы и определенных намерений, по сути своей не требуют точного контроля. То есть, это не те чары, которые при неправильном применении могут ударить по самому же колудющему… например, как Адское пламя. Круциатус в обратном направлении не будет работать – просто не получится и все на том, - Герберт все же берет чистые листы и начинает писать. Он пишет довольно отвлеченно, но видно, что каждое слово дается ему с трудом, он много раз замирает над бумагой. – Расскажите о вашем первом Непростительном. Что вы чувствовали? И… как вообще проявилась ваша магия впервые? Вы испугались или подумали «о, так и должно быть»? И как вам жилось среди магглов с первыми всплесками магии? – Крейн оторвал взгляд от бумаги. – И как жилось в школе – когда вы поняли, что вы не один такой особенный, а таких, как вы, очень много? Думали ли вы, что вашим именем будут пугать людей – или вы изначально собирались внушать трепет? О чем вы мечтали: о своем замке, полном слуг, о тихом домике с магической лабораторией, а о чем мечтаете теперь? Чего вы боитесь – не какой у вас боггарт, хотя лично мне это точно интересно, а чего боитесь? Что внушает вам ужас? Есть люди, у которых случается истерика от одной лишь мысли, что они что-то сделали не так и ошиблись – а вы всегда уверены в своих действиях? Не случается ли вам просыпаться среди ночи и бояться, что все закончилось, вы все упустили?
Крейн выдыхает, отводит глаза и думает, что, пожалуй, с количеством и качеством вопросов он несколько перегнул. То есть… Он не боялся сейчас разозлить, а скорее боялся, ничего действительно не услышать в ответ.
И не написать того, что он хотел написать.
- Вы говорили о вопросах, но… Мне кажется, чтобы рассказать то, что действительно стоит всего и что вы никогда не говорили никому, вам стоит просто сказать то, что вы не говорили никому потому что не хотите этого говорить. Потому что вам неприятно это говорить. Ведь такое есть – и это не ваше настоящее имя и не год, в котором вы окончили Хогвартс и даже не ваш статус крови. И не то, что вы выросли в приюте, в котором, предполагаю, вас ненавидели. Скорее это то, что вас пугает или то, что вас радует. Обычно для людей вашего уровня, что страх, что привязанность – вещи одного толка и это считается вашей слабостью.

+2

24

- Покажу, - мужчина коротко и спокойно кивает, принимая это приглашение к действию. - Это, на самом деле, очень простой тест. Осмотрите эту комнату и назовите предметы, которые можно использовать в бою. Разумеется, я не имею ввиду вашу волшебную палочку, это было бы слишком очевидно. Впрочем, как и мою волшебную палочку тоже. Назовите десяток, этого, пожалуй, будет достаточно.
Он откидывается обратно на спинку дивана, складывает руки на коленях, продолжая смотреть.
- Впрочем, в своих рассуждениях о Непростительных... вы тоже правы, - он усмехается, смотрит внимательно и серьезно. - Что до того, каким было мое первое заклинание подобного толка...
Лорд медлит, уголки губ у него вздрагивают в насмешке.
- Мое первое получившееся Непростительное - Авада Кедавра. Я использовал его в момент сильного гнева, даже не успев осознать, что делаю. Если вас интересуют детали, то жертвой был мой отец и до того момента, как слова заклинания сорвались с моих губ, я не планировал его убивать. Тем не менее, моя ярость вышла из-под контроля и я сделал то, что сделал. О чем совершенно не жалею.
Мужчина пожимает плечами.
- Мой первый всплеск магии был довольно... обыденным. В приюте, где я вырос, была одна до крайности сварливая и склочная женщина, которой доставляло удовольствие издеваться над теми, кто был от нее зависим. В один из дней она подскользнулась, когда выбиралась из ванны, потому что по всему полу была разлита вода из лопнувшей водопроводной трубы. Ударилась виском о край ванны и закончила свою жизнь. Как вы понимаете, труба лопнула не просто так.
Он задумчиво прокручивает на пальце кольцо.
- Я пользовался магией, когда понял, что это. Научился ее контролировать очень рано. Не как взрослый волшебник, разумеется, но вполне достаточно для ребенка, очень упрямого маленького ребенка. Другие дети меня боялись - боялись и не трогали. В семь лет я поднял инфери. На эмоциях, сейчас я бы так просто не смог, но тогда, от обиды и злости, я заманил двух других детей в пещеру у моря и напустил на них утопленника, - он усмехается своим воспоминаниям. - Я был довольно отвратительным ребенком, но очень берег свою... нетипичность.
Он думает пару мгновений.
- В школе... В школе я был разочарован своей неуникальностью, но это только придало мне сил бороться. Сил развиваться дальше, чтобы быть особенным среди равных. Так что, думаю, это сделало меня таким, какой я есть сейчас.
Лорд усмехается коротко.
- Я сменил имя, когда встретил своего отца. Совершенно ребяческий жест до крайности обиженного мальчишки. Долгое время это было шуткой, а потом... потом шуткой быть перестало. Я не думал, что моим именем будут пугать и создавал его вовсе не для того, чтобы повергать всех в ужас, если вас это интересует.
Он задумчиво смотрит на Герберта.
- Мой боггарт - я сам, старый, нищий, в обносках, стоящий и просящий милостыню у одной из церквушек района Лондона, того, в котором я вырос. Думаю, выводы о том, чего я боюсь, вы можете сделать сами из этого ответа. Если же быть до конца откровенным... я уже давно не испытывал страха. Единственное, что ужасает меня, как и многих людей - скоротечность человеческой жизни. А радует, хоть вы наверняка ожидали и другого ответа, качественно проделанная работа. Вы можете мне не верить, но война - такая же работа, как и все остальное. Более того, рутина. Шахматная партия, хотите вы этого или нет. И когда то, что я делаю, приводит к временной, но победе - это вызывает у меня радость.
Мужчина усмехается чуть заметно.
- Вы можете задавать конкретные вопросы, Герберт, если вам это кажется необходимым.

+3

25

«То, чем можно убить или просто использовать в бою?» - едва ли не уточняет Крейн, но в последний момент успевает прикусить себе язык. Благонадежные законопослушные журналисты не спрашивают таких вещей у неблагонадежных преступников, даже если это предложение будит в них азарт.
Крейн задумчиво скользит взглядом по комнате. Значит, что использовать в бою… ему хватает меньше мгновения, чтобы начать говорить:
- Перья, - если с трансфигурацией, то вообще все, можно хоть с бумаги начать, но если нет палочки – то сломать, вогнать в глаз, горло или ухо, дезориентировать, выбить палочку либо убегать, да иногда и хватает просто пробить трахею, - чернильница, - тяжелая, хрустальная, грани острые – такой в глаз или в переносицу – мало не покажется, ну и для кулака в целом отличный утяжелитель, - стол, что этот, что тот, который письменный, - второй предпочтительнее, укрытие лучше, этот так, если под руку попадется, - диван – укрытие также, даже лучше, нежели стол, - кружка, - тяжелая керамика, если разбить – острая зараза, да если такой вскользь в голову прилетит, то она разобьется и ранит, - тарелка, - также керамика, разбить – и можно опять в лицо и горло целить при ударе, как вариант – в руку, сухожилия, но это еще изловчиться надо, - вилка, - вообще отличная штука, металлическая, а металл – самое лучшее изобретение человечества для тяжких телесных, - щипцы каминные, - особенно раскаленные, - кочерга, - особенно если с палочкой в другой руке, тут любого можно с особой жестокостью, - зола, - в глаза – милое дело, особенно горячую, - да и сам камин, каминная полка, - о такую если ударить прицельным Экспеллиармусом – так даже никакого превышения самооброны, просто несчастный случай, - ваша змея, - тут без комментариев, - там еще в столе кастет и пистолет, - а что, магглорожденный же! И даже неважно, что пистолет – матушкин трофейный, - нож для бумаг… - Герберт осекается, задумавшись. Вроде, десять назвал?... Он не считал.
Крейн пожимает плечами и замолкает, слушая собеседника. Лорд пугающе легко говорит о том, как убил собственного отца, а Герберта продирает дрожью.
Собственно, вот она и есть разница между ним – не самым светлым и добрым парнем, у которого на руках тоже есть кровь, - и Темным Лордом. Он в принципе не может так просто сказать «я убил того-то». А этот человек – для него убийства обыденность.
Нет, Крейн тоже не дрогнет, если придется убивать – убивать или делать что-то еще, что расходится с обычной человеческой моралью. Но – отцеубийство это не так просто. Не обычная мораль или аморальность. Это нечто куда серьезнее, нежели… просто убийство.
И ненависть…
Аваду Герберт никогда не пробовал – и он более чем уверен, что у него не выйдет без эмоций –и просто. И это его не первое непростительное, и он – не молод.
А Темный Лорд…
Герберт слушает и понимает – что вот оно. Почему Темный Лорд – не просто рядовой темный маг, но и не просто маньяк, не просто политик, не просто психопат.
И почему – Темный, и почему – Лорд. Это титул – красивый и пафосный, но он соответствует очень конкретному портрету.
Человеку, перед ним, чей первый всплеск магии принес смерть – а считается им же обыденным.
Смерть других для него – обыденность.
Несмотря на теплую протопленную комнату, Герберта неожиданно бросает в дрожь вновь, как в самом начале.
Крейн задумчиво косится на лист, на котором в раздумьях набросал портрет – не детальный, просто… Просто портрет.
Он вспоминает, как матушка била его указкой по пальцам, когда он рисовал плохо. Она учила, что хорошие и точные штрихи и рисунки – залог выживания для мага, который знает что-то вне школьной программы.
Она была права – Герберту хватило рассказов о неверных ритуалах и смазанных рунах, но вместе с тем он приобрел привычку делать иллюстрации своих мыслей. Они оседали в его блокноте навечно, но он и не был хорош в художествах, чтобы о том жалеть.
- Я не знаю, что у вас спрашивать, сэр. Я боюсь вас – и я не знаю вас. Это худшее сочетание для журналиста. Парадоксально, но я даже не представляю, с какой стороны колупнуть ваш панцирь, чтобы хоть след на нем оставить – я уже не говорю о том, чтобы вы открылись. То, что вы мне говорите – это ценность сама по себе, но что я могу спросить конкретно? «Вы боитесь смерти?» Сейчас вы дали повод к этому вопросу, но он сам по себе совершенно неприличен. Кто не боится – ну, я, наверное, раз вам сейчас это все говорю. «Ваши чувства, когда вы впервые приехали в Хогвартс»? Это вас не характеризует – хотя мне было бы любопытно, мне эти самые чувства приходилось играть, а это для одиннадцатилетки то еще занятие. «Почему я?» Ну, это у вас спрашивает каждый, пожалуй, кто вызывал интерес, но у кого не хватает мозгов молчать. И туда же «вы читаете мои статьи»? Это совсем позорный вопрос, который предполагает получить о них мнение. Но раз вы тут – значит читаете, а я просто в это поверить не могу.
Я, милорд, писал бы о вас – но этому суждено остаться в небытие до одного из исходов: вашей победы или вашего поражения. Так что вот вам конкретный вопрос – что вы хотите рассказать о себе?

+3

26

Пока Герберт называет ответ на загаданную ему задачку, Лорд слушает молча, чуть заметно улыбаясь, встречая каждый пример чуть заметным движением ресниц.
- Пятнадцать. Достаточно, Герберт, - Мужчина усмехается, чуть изгибая губы и машет рукой, показывая, что и правда хватит.
- Итого, из пятнадцати названных предметов, которые можно использовать в бою, вы назвали тринадцать атакующих и два защитных. Что, разумеется, и без процентов говорит о многом, не так ли? Я встречал людей, которые не называли ни одного защитного применения предметов обстановки. К таким отношусь я сам. Встречал и тех, кто называл только защитные. Как вы понимаете, этот случай наглядно иллюстрирует, что в бою вы предпочли бы в тринадцати случаях из пятнадцати нанести противнику серьезные физические увечья, и только в двух из пятнадцати вы решили защититься от нападения. Нужно ли вам объяснять, что это довольно распространенный взгляд на мир? И нужно ли вам объяснять, что именно он определяет, для чего вы будете использовать магию. Для того... чтобы убить кого-то или для того, чтобы защитить себя от чего-то.
Он задумчиво поглаживает Нагайну кончиками пальцев по морде.
- Вы агрессор по натуре, Герберт, хотите вы этого или нет. От этого, увы, никуда не деться. Все мы в какой-то момент принимаем решение, кем мы хотим быть. Но не все и не всегда замечают, как это решение было принято.
Он медлит, словно раздумывая над следующими словами, потом тонко улыбается.
- Ну что ж, раз вы все равно озвучили эти вопросы, я на них отвечу. Нет, я не боюсь смерти, - в глазах его на миг вспыхивают багряные огоньки, а черту лица на долю мгновения словно плывут. - Если быть точным, мне вообще едва ли ведом страх. Иногда мне кажется, что он просто забыл у меня развиться, а потому... потому я не боюсь смерти, как таковой. Я не боюсь высоты, потому что не боюсь упасть. Не боюсь опасности, нападения. Попросту говоря, у меня полностью отсутствует инстинкт самосохранения, обычно присущий людям. Думаю, на этом ваш вопрос исчерпан. Что до следующего вашего вопроса. Я чувствовал воодушевление и восторг, когда приехал в Хогвартс первый раз. Думаю, если вы о чем-то сильно мечтали в детстве и даже хотели получить это что-то на Рождество, то вы понимаете мои чувства. Почему вы... Потому что вы такой, какой есть. Этого достаточно. И, разумеется, я читал ваши статьи, если вы не полагаете, что я выбрал вас случайно. Что до того мнения, что они произвели... здесь, я думаю, за меня ответит мое присутствие.
Он замолкает и смотрит спокойно, чуть задумчиво.
- Я пришел к вам, Герберт, сижу на вашем диване, пью горячий шоколад. Кормлю вас завтраком. Как вы видите, мы не в пыточной камере, не в сыром полуподвале с дрожащим светом факелов и крысиным писком. Я не привел с собой толпу инфери, не сижу на троне из костей грязнокровок и не пью шоколад из черепа маггловского младенца. Я сижу напротив вас в вашей квартире, на диване. И если вы хоть ненадолго удосужитесь забыть о страхе, вы поймёте те два слова, что я хочу сказать в первую очередь. Итак?

Отредактировано Lord Voldemort (2018-04-15 15:17:37)

+7

27

- Я постараюсь дать вам то, что вы хотите, милорд, - хрипло говорит Герберт и чуть встряхивает головой так, словно отгоняет наваждение. Отчасти это действительно так – наваждение, которое этот человек представляет собой.
С ним практически невозможно спросить – по факту они говорят об одном и том же, но Лорд настолько искусно и точно выворачивает факты, что Крейну становится еще более жутко, чем было до того. Он уже совершенно не боится за свою жизнь и свое благосостояние – он был бы идиотом, если бы не боялся, но ему не страшно. То есть не так – страх за свою жизнь исходит от сердца и тут Герберт чувствует в безопасности. Но есть страх, что идет от головы, от мозга – и страх этот за то, кем Герберт не является и кем является. Страх того, что это может измениться – словно стоишь на краю обрыва и долетают в лицо холодные соленые брызги. Желание прыгнуть непреодолимо.
Он понимает, чего хочет Темный Лорд. Он понимает сейчас это кристально точно и ясно, не нужны никакие слова. Темный Лорд хочет того, чтобы все ощутили себя как Герберт Крейн – словно их убеждения в раз рассыпались. Словно сейчас все, что во что они верили, стало неважным и пустым, развеялись будто дымка.
Герберт не отвечает на вопрос – вместо этого он берет в руки перо и начинает писать. Он пишет совсем другую статью и буквально каждое слово дается ему больно. Словно он что-то собственноручно разрушает или предает – и, наверное, себя. Переоценка ценностей – развлечения не для его возраста и работы. Он, в конце концов, с молоком матери впитал это. Но Лорд умело играет именно на том, что Герберт впитал еще. Ты – агрессор, потому не будет просто стоять в стороне от того, что происходит. И нужно что-то менять, действительно. Правота Темного Лорда становится еще более неотступной – так бывает, когда не согласен с происходящим и тебе дают возможность куда-то вылить свой протест. Вылить его в веру и убежденность в новом мире.
И человек, что его дает – не чудовище. Живой человек, который может накормить завтраком. Просто маг – сильный, вроде Альбуса Дамблдора или Руфуса Скримджера – не мифическое существо из ночных кошмаров.
Лорд Волдеморт предлагает выход из тупика – еще один выход. Бери кувалду и разбивай стены. Мерлин, будь Герберт… будь Герберт чуть младше и чуть хуже понимай как это работает – он бы уже писал именно то, что хотел Темный Лорд. Сейчас он пишет то, что нужно – но он наступает на горло себе же.
И вдруг отчетливо понимает совсем иное. Лорд говорит о том, что он, Крейн, пишет правду. Свою правду. И то, что он говорит и делает сейчас – это способ эту правду изменить. Это… то, что ему действительно нужно.
А то, что Герберт дописал сейчас – Мерлин, прошло два часа всего лишь, - это не правда Темного Лорда. Пока еще нет.
- Вам не понравится, - передает Герберт листы с новой статьей – совсем другой. Пусть написанная на одном дыхании – она сейчас словно кровоточащая рана. Крейн словно кровью собственной ее писал – настолько непросто давалось каждое слово, настолько непросто оно дается и сейчас, на пальцах будто фантомные порезы. Он уже пошел против себя – но этого не достаточно. Этому человеку вообще не бывает достаточно.

статья для Лорда - редакция 2

Здравствуйте, уважаемые дамы и господа. Меня зовут Герберт Крейн и аврорат может получить мой домашний адрес, обратившись в редакцию в любое удобное время.
Знаете… Эта статья дается мне исключительно непросто – и даже не в том дело, что я смотрю сейчас на догорающие в камине следы первого варианта и думаю, что от всего всегда остается лишь пепел и прах.
Знаете, я много пишу о страхе.
С самого начала лихорадки, что охватывает Британию подобно заразному гнойному нарыву – стоит чуть тронуть, болезнь перекидывается все дальше и дальше, а прижигание – слишком устаревшее лекарство, чтобы действительно и всерьез помогать. Сначала я писал вскользь – коротко, ремаркой, заметкой на полях. В последний год я кричу – неважно, о чем речь, неважно, благотворительный ли это ужин либо чудовищный терракт – все слова, что у меня есть сейчас – все до единого они о страхе.
Но сейчас – и лишь сейчас – я осознал, как глуп и лицемерен я был.
Я клеймил страх, я говорил о нем. «Я понимаю вас» - говорил я, но на самом деле, я ставил себя на совсем иную ступень. «Я боюсь, но я стану бороться» - говорил я и постоянно не покладая рук боролся – чем мог, всем, чем мог.
Но я не понимал – и не хотел принять – липкой беспомощности жертвы, опутанной паутиной, жертвы удава, беззащитного кролика с красными глазами и мягкой белой шерсткой. Я не понимал – и не принимал - покорной завороженности жертвы перед змеей, тихой бессловесности и подчинения.
Знаете, страх превращает людей в животных.
Есть лишь два инстинкта, что рождены прежде нас, они даже не с молоком матери впитаны. Это глубже, это в нашей плоти и в наших костях, в наших умах и сердцах. «Бей или беги» звучит этот инстинкт.
Неважно, насколько ты силен или умен – перед лицом страха ничто неважно, страх превращает нас из магов и людей, в простых животных, что знают лишь два пути.
Убежать.
Или сражаться.
Знаете, этот страх подобен удару. Подобен продирающему до кости морозу, что застал в теплый летний день. Подобно падению.
В это утро я не хотел вставать с постели. Мой дом не остыл с ночи, но и не прогрелся, по босым ногам тянуло холодом – и в такое пасмурное утро тот, кто может остаться в своей постели, хочет лишь остаться в ней.
Признаться, я уже много раз думал о том, что мне стоило остаться в этой постели как можно дольше – и быть может, у меня были бы шансы на то, чтобы в ней же спокойно и счастливо и умереть.
Смерть во сне – что есть она? Осознаем ли мы этот момент, когда спим, когда во власти тепла и грез?
Я был не готов узнать тогда – и сейчас, когда листы с прошлой версией этого текста догорели в камне дотла, я более чем уверен, что все еще не готов.
Вы знаете, что есть зло?
Это не темная комната.
Не ваш разрушенный дом.
Не голодные инферни за окном.
Не произвол правительства, налоги, не мерзкая погода.
Зло и добро – человеческие характеристики, и лишь люди могут клеить эти ярлыки друг на друга. Зло и добро принадлежат людям и лишь люди называют черное белым в попытке стать добром. Или белое – черным… пытаясь заклеймить его злом по своему почину.
Нельзя сказать, что некто или нечто есть зло – не зная всего. Но зная все – не назовешь злом ничего.
Есть серое и серое – и называя его белым или черным, мы лишь меняем понятия и наклейки, как дети порой перекрашивают свои игрушки, решив, что цвет им не нравится.
Есть люди.
Не плохие, не хорошие, не злые, не добрые – люди, живые. И люди мертвые. И когда количество живых сравнивается с количеством мертвецов – тогда мы говорим, что зло было.
Или не было.
В это утро я прошел мимо зла, совершенно ничего не заметив.
Я мерз, мне хотелось забраться в теплый душ, умыться и, наконец, привести себя в какое-никакое живое состояние.
И я почти был близком к своей цели – но неожиданно эта мелочная, но уютная цель разбилась вдребезги.
Вы знаете, ничто и никогда не задевает так, как то, что направлено на тебя.
Ничто и никогда не задевает так, как личный вред – для тебя самого.
Поверьте в это – оглядитесь вокруг, это легко понять.
Я сам… вы знаете, я сам много писал об этом – пока беда не придет в твой собственный дом, ты ее не поймешь, а когда поймешь, то будет уже совсем поздно. Магам нет дела до оборотней – и я могу хоть днями и ночами писать об этом, могу хоть в политику пойти. Пока не разразиться эпидемия, пока многие не будут укушены, пока это не тронет каждого – пока у каждого не будет пострадавший знакомый или родственник – ничего не изменится кардинально.
И, знаете, хоть я и был везде, со всеми этими людьми – сквибами, оборотнями, чистокровными, магглорожденными- я не был всеми ими. Их горе было рядом, я переживал его с ними – но после того я мог жить своей жизнью спокойно, спать, выкинув все из головы. Мог работать.
И только пока это не задело лично меня – пока оно не пришло ко мне, в мой дом – я мог упрекать других в нежелании сражения.
Теперь – я не упрекаю.
Ничего не изменилось для меня и в моем поведении – но лишь в осознании. В осознании, что я не всегда прав – и не всегда слышу то, что говорят мне.
Не всегда понимаю, что «страх» - это значит тот самый страх, что почувствовал я. Страх, что сковал меня, что не дал бежать или бить.
И тогда проснулось иное.
Желание понять.
Понять причины этого страха. Боггарта, как вы знаете, побеждает смех – но если смеха нет, то что тогда? Смеха нет и не может быть, когда ставки взвинчены на счет чужих жизней – и тогда жертвы все?
Нет.
Я, быть может, и жертва – но жертва, которая может говорить. Не могу убежать, не могу сражаться – но сражению не всегда быть применением физической силы.
Самое больше сражение – за умы и сердца.
И знаете, там, где есть цель – страх тоже есть. Но помимо него есть уверенность. И уверенность дает мне право говорить.
Все – люди.
И даже тот, кого называют Темный Лорд – боясь произнести имя.
В моей гостиной, вольготно расположившись на диване с газетой, пил горячий шоколад сам Волдеморт.
Долгое время даже само имя этого человека – безусловно и исключительно человека – было окутано тайной. Оно появилось в печати не так давно – и не так давно оно стал общеизвестным. И оно сразу же стало воплощением страха.
Буквально в миг.
Вы знаете, его имя боятся произносить вслух. Да, это тоже плод страха – будто имя поможет ему материализоваться у вас за спиной и убить.
Бросьте, Темные Лорды не размениваются на то, чтобы запугивать и убивать по одиночке. Запугивать – так сразу всю страну.
Убивать – пусть одиночек, но максимально эффектных.
Я справедливо опасался даже, что окажусь прибитым за язык к собственной двери. Возможно, у меня все еще есть шансы, но кто не рискует, тот не живет.
Жизнь – опасная и тяжелая штука, если кто не знал. Она нелегка даже для бабочек и фей, что уж говорить о том, в ком веса больше пары грамм.
Пожалуй, Темный Лорд делает ее еще опаснее – для нас всех. Не то чтобы он о том сожалеет.
Я долго думал о том, что же сказать об этом человеке.
Я не могу дать его портрета, как не могу даже описать его внешность, сообщить какие-то личные детали, что могут навести аврорат на след. Я сожалею – но не могу.
Я хотел бы – как законопослушный гражданин, я действительно бы хотел, чтобы мою родную страну перестали заливать кровью.
Мы говорили и об этом – и, пожалуй, мы говорили только об этом. Я не мог спрашивать личное – почему вы тот, кто вы есть. У меня есть догадки, у меня есть идеи – я говорил о них много раз, но я не могу сейчас сказать, лгал ли я вам. Я не получил подтверждения своим словам – и сейчас я не буду о том, что домысливается мне.
Я спросил его, зачем он делает все это. Каждый, кому довелось бы говорить с ним, спросил бы именно это в первую очередь.
Точнее нет, сначала было бы «вы же меня не убьете?».
Я был трижды глуп, но не спросил об этом сразу.
Спросил, сожжет ли он Британию – точнее, что он хочет сделать, победив. И спросил, зачем он делает то, что делает.
И ответ был предсказуем до банальности.
Поймите, когда вы спрашиваете человека, вы должны быть готовы, что он ответит вам свою правду.
Вы должны быть готовы, что она вам не понравится – и раз уж вы спросили, то она вам точно не понравится.
Чужая правда неприятна – она холодная и острая, а порой она обжигает своей горячностью.
Порой чужая правда настолько неуютная и странна, что почитаешь ее ложью.
Лорд Волдеморт делает это потому, что любит нашу страну.
Нашу Британию – его Британию тоже.
Он делает это, потому что любит эту страну и хочет процветания ей.
Вам кажется, что это ложь?
Мне тоже показалось в первый момент. Любить страну, заливая ее кровью? Любить народ – пугая и доводя его до исступления?
Но Волдеморт был предельно честен со мной.
Знаете, ложь – не та, в которую люди сами верят, а откровенная ложь – она рассыпается, стоит только найти место стыка одного пласта с другим.
Но – он не лгал.
Он не лгал, говоря, что хочет Британии светлого будущего, хочет ей процветания. Он говорил откровенно… Но лишь не уточнил – какого?
Будущего – но что есть светлое?
Не для некого абстрактного гражданина нашей страны, что добросовестно ходит на выборы и платит налоги – а что есть будущее для него.
И для его людей.
Да, именно. Он ведь не один. Лидер – фигура одинокая – фигура, которая далеко, которая ведет за собой. Символ. Недостижимый, зачастую.
Но лидер никто, если он один. Знаете, есть такая идиома – один в поле не воин? (No man is an island).
Насколько бы велик не был магический дар Волдеморта – и насколько убедительно не говорил бы, будь он один – никакой угрозы от него бы не было.
Мы одни приходим в мир – но никогда не одни, когда делает что-то. За мной стоит редакция, семья, друзья.
Я – обычный человек.
Он – необычный. Пусть и человек тоже, этого у него не отнять.
И за ним стоит куда больше людей. Больше людей, которым он дает именно то, что этим людям нужно.
«Знаете, почему многие из них приходят ко мне? Не из злости. Из любви. Из любви к своему миру и к своей родине, вот почему они приходят. Такие как вы, журналисты, и аврорат, клеймите их убийцам и садистами, идущими за мной просто потому, что им нравится кровь и боль. Такие есть и их немало. Но я скажу вам, что на этой стороне они тоже есть. Те, кто превышает полномочия. Те, кто получает удовольствие не от справедливости, а от власти. Они есть везде, это неизбежный процент человеческих отбросов, которых порождает наша культура.»
Он дает каждому из тех, кто приходит к нему то, зачем они приходят. Многие – за надеждой. Многие – невероятно многие – потому что их голоса не услышаны, задавлены большинством.
Многие приходят потому, что устали и ищут легкий путь.
Из тех, кто сейчас читает эти строки, многие тоже могут прийти.
Это легкий путь, это простой путь. Путь сопротивления. И многие – уже гораздо большие – возмутятся сейчас.
Но его путь ведь действительно это. Сопротивление. Путь против большинства – хоть на его стороне и те, кто якобы является элитами общества, но это не так.
На его стороне – меньшинство.
И как ни странно, против его – яро против – тоже меньшинство.
Большая же часть людей, та самая, которая возносит одно меньшинство другому – эта большая часть замерла в ожидании.
Те люди, которые навязали одним и вторым правила – которым сами не хотят следовать.
Это не вопрос тьмы и света – это вопрос того, какой люди делают выбор.
Для кого-то выбор «смириться».
Для кого-то смирение – мера, что не допустима. Смирение…
Понимаете, смирение отлично помогает, когда ухаживаешь за немощным родственником, который уже давно выжил из ума – но из родственного долга и моральных правил вам приходится терпеть неудобства. Это – верное смирение.
Но есть и иное смирение.
Смирение, превращающее вас в скотину в хлеву. Смиренную скотину – полюбившую свой кнут.
Волдеморт борется против такого смирения – смирения с тем, что считает неверным.
«Никто не занимается интеграцией маглорожденных в магический мир. И я борюсь не против магглов. Я борюсь против чужого устава. Чистокровные маги век за веком кричали об этом на каждом углу, Герберт. <…> Без света нет тени, Герберт. И я, и мои люди, боремся не за то, чтобы проливать кровь, но за то, чтобы быть услышанными там, где веками нас никто не слышал.»
Но будет ли он удивлен, что смирения с его порядком в ответ он не получит?
Потому что смирение скотины – это то, чего он требует, чего его устой требует. Отказ в праве любить свою страну и бороться за ее благополучие – этого ли он ждет от магического общества?
Того, что массы будут также безропотны?
Спросите себя – вы способны смириться?
Маглорожденный ли вы, чистокровный ли вы, полукровка, оборотень, великан – готовы ли вы смириться с тем, что вас заставляют жить чужим уставом?
Он – и его люди – не готовы мириться с этим. Они не готовы жертвоваться своим будущим. Их много – и все они это не куклы в масках. Они – такие же живые люди, как и мы. Просто выбравшие иной путь.
И каждый из нас должен выбрать путь.
Если вы думаете, что вас это не касается – то оно коснется. Поймите, рано или поздно – пусть не в вашей гостиной – но рядом с вами.
Или в вашем доме, или у соседей.
Это не будет мирной беседой – это будет кровью.
Или же вы склоните голову – перед теми, кто больше не хочет гнуть спины под давлением общества.
Перед теми, кто громко кричит сейчас «Я – есть!  Я существую! У меня есть права». Перед теми, кто эти права хочет себе взять – и взять гораздо больше.
Не для себя только – не ради себя только.
Ради будущего.
«Одна из женщин, к чему мнению мне иногда нравится прислушиваться, однажды пришла ко мне в слезах и спросила, почему так? Почему она не узнает тот мир, в котором выросла? Почему магглы отнимают у нее и у ее семьи историю, которую эта семья чтила веками? О чем она будет рассказывать своим детям, когда они у нее появятся? Те сказки, которые она слышала в детстве или он, что принесли маглорожденные? Сколько пройдет времени, прежде чем мы потеряем нашу культуру? Сколько поколений?»
Будущее, что видят они – это их будущее.
Мне как грязнокровке в их будущем отведена незавидная роль. Заставит ли меня это смириться – признавая их право?
А вас?
Да, они правы во всех своих словах. Вы же понимаете это – их слова имеют явное подтверждение что архивами, что хрониками.
Их слова – имеют.
Их любовь к своей культуре, к своей стране, к своему дому – к тому, что они теряют.
Это – болезненная правда, что они кидают в нам лицо, заливая улицы кровью.
А наша правда?
Она их не волнует.
Когда у вас что-то болит, менее всего вы думаете, что у вашего колдомедика тоже что-то болит. Когда же он отказывается вас лечить – вы возмущаетесь и протестуете.
И когда вас отказывается лечить вся больница потому что у них тоже «что-то болит» - вы в ярости.
Тоже самое происходит и в нашем обществе.
Рано или поздно что-то должно было случиться – и вот оно уже случилось. Общество вспучилось гнойной сыпью.
И сейчас оно бегает в ужасе и пытается что-то сделать.
Хотя верно, лечить все нужно было раньше – а в идеале вообще проводить профилактику.
Но случилось то, что случилось.
«Я не чудовище, мистер Крейн. Мне не нравится воевать. Мне не нравится причинять людям боль. С куда большим успехом я бы посвятил свое время изучению новых заклинаний или зелий. Есть множество наук, в которых я за короткий век мага хотел бы разобраться. Но я не могу бросить страну, которая дорога мне, продолжать биться в агонии. Вы можете счесть, что я не прав, но до тех пор, пока под моими знамёнами собираются те, кто верит в мою Идею, я буду продолжать гнуть свою линию. Нет белого и черного, Герберт. Есть обычные маги, которые хотят жить в мире, который им нравится и готовы за этот мир сражаться. Они не черные и не белые. Просто они имеют свое мнение о том, в каком мире они хотят растить своих детей и в каком мире умереть от старости в своей постели.»
Вы думаете, что чудовище говорить, что оно не чудовище – и оно лжет?
Но Волдеморт – человек. Из плоти и крови. Он дышит, он думает, у него тоже есть мотивы и убеждения.
Это не дух и не тень – это то, что выросло в нашем с вами обществе и в нашем с вами мире. Я бы продолжил ассоциацию с гнойной ангиной, но, боюсь, это лишнее.
Это человек, что живет среди нас, в нашем мире. В нашем общем мире.
Человек, который хочет установить свои правила.
Согласны ли вы с ними?
Это его не волнует.
А вас волновало, когда вы заставляли жить его по своим?
Никого и никогда ничего не трогает и не волнует, пока оно не придет и не заденет их самих.
Но, Британия, тебя задело.
Ты больна, Британия.
И теперь нужно лекарство.
И это – не смирение и постельный режим. Причина заболевания у тебя перед самым носом.
Неравенство. Дискриминация. Непонимание.
Это давняя, тяжелая болезнь.
Но она еще не смертельна. Сейчас она в самой тяжелой стадии – но это еще не смерть.
И все это – до сих пор симптомы.
Один из этих симптомов, впрочем, хочет выжечь болезнь дотла, до пепла.
Вместе с больным органом.
Ампутация – худшее из возможных лечений, Британия. И ты пока еще не ослепла, пока не обессилела настолько, чтобы только это тебя спасло.
Борись, Британия.
Я имею право тебя любить, я горжусь тем, что люблю тебя. Как и каждый из нас – каждый, кому не все равно.
И неважно, называют ли зло добром или добро злом – главное то, во что они верят.
Каждый может считать, что верит в лучшее будущее – вопрос в том, на что он готов ради этого.
Кто-то готов убивать.
Кто-то готов спасать.
Но никто не готов смириться.
Самая темная ночь перед рассветом, уважаемые читатели. Самая тяжелая стадия болезни – перед выздоровлением.
Пути назад нет – есть лишь будущее.
А будут на небе будущего звезды или нет – решать каждому из нас. Решать прямо сейчас.
В стороне оставаться больше не выйдет – никому.
Берегите себя.
Г.А. Крейн.

+4

28

Пока Герберт пишет, Лорд продолжает знакомиться с шедеврами маггловского литературы. Страницы мелькают быстро, читает мужчина легко и споро и со стороны кажется, что он полностью погружен в сюжет. Может быть, это и так, только голова Нагайны чуть покачивается, потому что она-то неотрывно, словно почуяв кровь, наблюдает за тем, как двигается перо в руках Крейна.
- Можете же, когда хотите, - отзывается Лорд негромко, откладывая книгу и принимая в свои руки статью.
- Отдохните, Герберт.
Он вытаскивает откуда-то из собственного кармана плитку шоколада и протягивает ее Крейну.
- Нам предстоит ещё немало дел. Так что, ради вашего же блага, извольте ее съесть и съесть молча.
И только после этого он откидывается на спинку дивана и читает, скользя взглядом по листам.
Проходит довольно долго времени, потому что читает Лорд дважды.
Проходит ещё больше времени, потому что прочитав, он сворачивает листы и убирает их во внутренний карман своего облачения, а потом смотрит на Герберта молча и спокойно.
И, наконец, нарушает тишину.
- Теперь, когда дело закончено, я полагаю, у вас остался один, самый важный вопрос ко мне. Не так ли?

+3

29

- Как после общения с дементором? – Герберт разламывает шоколадку на мелкие куски, они неровные, он специально ломает не по квадратам, но подспудно догадывается, что радости у собеседника подобное не вызовет. Это сродни интуиции… или чем-то, что Крейн не знает, как назвать. Тем не менее, несколько кусочков шоколада он послушно съедает, даже не думая, что там есть яд. Если есть – ну, пусть так.
А если же нет – то это просто еще один факт в копилку прочих. Темный Лорд носит с собой сладкое, любит сладкое и… Это все еще невыносимо сюррелистично. Настолько, что Крейн очень устал от этого.
Статья, которую убирает Лорд, выпила из Герберта столько сил, что он не может даже связно думать сейчас – что говорить о прочем.
И все равно он удивлен. И даже расстроен. Ему теперь кажется, что было… недостаточно. Недостаточно того, что нужно сказать. Не так и не то – и он не настолько ярко и точно передал правду. Не настолько глубоко, как должен был.
Пока Лорд читал, Крейн действительно думал над одним – или сразу сотней вопросов. А сейчас в его голове лишь звонкая пустота, что бывает при трансе или окклюменции, что суть одно.
И потому Герберт, не думая, вытаскивает из себя один-единственный вопрос, который действительно имеет значение:
- Мы еще встретимся?
Он мог бы спросить: а теперь вы меня убьете, да? Он мог бы спросить: что теперь со мной будет? Мог бы спросить: вам действительно понравилось или это просто бездушный кусок бумаги, который выполняет вашу цель.
Он мог бы спросить миллион вещей – от «можно ли мне написать о вас не штрихами, написать о вас на самом деле» до «когда вы прекратите эту войну». Он, пожалуй, хотел бы снова втянуть его в дискуссию, сделать еще сотню пометок для тех материалов, которые никогда не будут написаны даже, не опубликованы.
Он мог бы.
Но Герберт молчит, лишь задумчиво смотрит на кусочек шоколада в своих пальцах, съедает его и быстро собирает потеки все с тех же пальцев. Мама бы ругалась, но салфетка далеко, а даже поднять палочку для Акцио – совсем нет сил. Не физических, а каких-то иных.
И все же, тем, что сейчас написано, Герберт… недоволен. Он переступил через себя – но он не изменил себе.
И все равно – это не то.
Первая статья был честнее и лучше.
А то, что он действительно хотел бы написать – это история этого человека. Настоящие вопросы, которые звучали тут. Настоящие ответы. Пусть Британия знает, кто он. И что она с ним сделала.
Темный Лорд Волдеморт – от и до порождение их больного общества.
И Герберту от этого куда страшнее, чем от того, что сейчас с ним могут сделать.
И если это будет Авада – пускай.
Крейн неожиданно осознает, что больше не боится этого человека. Это… пугает само по себе, но уже не тем ужасом.
Герберт поднимает голову и встречается взглядом с чужими глазами. Смотрит он неотрывно.

+3

30

В любом плане всегда должно оставаться место импровизации. Такие планы он не то что бы не любит, просто не чувствует себя в них комфортно. Ему куда проще разлепить реальность на сотню различных волосков, плоскостей развития событий и продумать каждую, чем ориентироваться на месте. Нет уж, с такой импровизацией он покончил давным-давно, в сорок втором году, когда в панике заметал следы своего первого серьезного убийства. Что ж, в его жизни и так была доля непредсказуемости и не стоило ее множить без лишней надобности.
На самом деле от ответа Герберта зависит многое.
- Как после общения с дементором, - ещё не отвлекаясь от чтения комментирует мужчина и пока он читает, ему всё равно, как именно ломает плитку шоколада Герберт, потому что он не смотрит, он занят другим. А вот после...
Лорд спокойно и невозмутимо встречает направленный на него взгляд, смотрит в ответ и глаза его похожи на два черных оникса. И только теперь он даёт Герберту почувствовать свое присутствие в своей голове. Только присутствие, не давление...
- Да, Герберт. Мы ещё встретимся.
Он улыбается искренней, чуть жутковатой улыбкой. Этот вопрос его радует чуть больше того, которого он ждал.
- А теперь... думаю, вы уже привыкли, что я всегда добиваюсь своего. Хотите вы или нет, но следующие полчаса вам придется делать то, что я скажу. Добровольно или же нет, выбирать вам, на данном этапе меня интересует только результат. Поэтому... - он кивает на перо в руках мужчины, на бумагу перед ним.
- Берите и пишите. Теперь то, что скажу я. Но учтите, что любая попытка переврать текст будет приравниваться к отказу от добровольного сотрудничества и караться, причем довольно сурово. Итак... "Добрый вечер, господа авроры..."

+2


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Настоящее время » Не для печати