картинка

Marauders. Brand new world

Объявление

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Законченные флешбеки » Постойте! Мы же не того похоронили!


Постойте! Мы же не того похоронили!

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

Постойте! Мы же не того похоронили!


Открытый (читать "Дополнительно"))


Антонин Долохов, Рикард Лестрейндж, Мальсибер (Ака Данмар Джагсон), Руфус Скримджер, Аластор Грюм, Лорд (1-2 круга), Рудольфус Лестрейндж (1-2 круга)

21.03.1968

Гайд-парк, на свежем воздухе но под защитой заклинаний, делающих этот свежий воздух более комфортным

Убийство скромного кандидата в министры магии Тома Риддла


Дополнительно

http://s018.radikal.ru/i502/1705/00/aceacf54c11c.jpg
Схема прилагается: Серый квадрат по центру - трибуна, за которой за кафедрами четыре кандидата в Министры. нижний ряд - кандидаты: ЮД - Юджина Дженкинс, АД - Арчибальд Джеркинс, ТР – Том Риддл, ГМ – Гарольд Минчум (современный нам министр). Верхний ряд: их охрана, три неназванный телохранителя и Антонин Долохов. За ними 4 неназванных хит-визарда. Площадка крупная, примерно на 1-1,5 тысячи человек, с небольшим количеством сидячих мест справа и слева от трибуны. Человек пришло порядка 800.
Справа от трибуны, если стоять к ней лицом в первом ряду сидят: Рикард Лестрейндж (уже глава Отдела Тайн), его сын Рудольфус (стажер Мунго), Руфус Скримджер (старший аврор). С другой стороны министр магии Нобби Лич.
Где-то присутствуют (сами определитесь где) Мальсибер и Аластор Грюм.
Защита места: два барьера: антиаппарационный, и противо-портальный. Аппарировать или уходить по порталу можно по специальному министерскому разрешению, есть у авроров, кандидатов, министра, глав отделов.
2 группы хитов: одна за трибуной, вторая в толпе (и будет выводить толпу), авроров в защите места нет (темных магов на рядовых дебатах никто не ждал), Руфус и Аластор присутствуют по личной инициативе.
Внимание: это мини-квест, но результат его был 10 лет назад и предопределен. Том Риддл умрет и его тело не успеют забрать авроры (Руди, рассчитываем на тебя), его убийца, другие кандидаты и министр магии выживут (авроры спасите их), господа Долохов, Мальсибер и Лестрейндж эпично вонзятся друг в друга на глазах у паникующей публики. Очередность ходов: До поста Тома о своей гибели, вы можете ходить в любом порядке, и увлеченно слушать как кандидаты спорят, после поста Тома, первым  ходит Антонин Долохов, потом Лестрейндж-старший и Мальсибер (в любом порядке), за ними в порядке кто первый встал – остальные.
Если вы хотите присоединиться – стучите в личку. Обсудим. 

+5

2

Пастораль...
[ava]http://s6.uploads.ru/t/i6anu.jpg[/ava]
Антонин Юрьевич Долохов стоял на вытянутой руке от кандидата в Министры Тома Риддла, сзади, и ни о чём не думал: о том, что только полный пидарас может загнать на трибуну 3х2 метра восемь человек он подумал ещё до начала дебатов, подумал во всех подробностях, и теперь его голова была свободна для новых свершений. Думать именно сейчас вообще было совершенно лишним, Тони был сосредоточен на том, чтобы видеть и слышать всё, что только можно увидеть из-за спины и кроме слов кандидатов. На предвыборные речи Долохов внимания не обращал, фильтруя звуки того, что видеть не мог - это было значительно интереснее дебатов, которых он в своей жизни видел уже изрядно. И речь Тома он тоже уже примерно слышал - импровизация, или нет, но она содержала примерно то самое, что уже не раз было сказано и на трибуне и в кулуарах.
Нет, Антонин Юрьевич речи не слышал, он слышал зал: какую-то Ведьму В Скрипучих Ботинках и с шилом в заднице, мешающим сидеть - она то и дело переставляла ноги, вероятно устраивалась поудобнее. На два стула левее сидел Маг На Расшатанном Стуле и в дешёвой мантии - от аплодисментов в конце речи его кандидата рукава наэлектризовались и теперь ещё продолжая тихонько пощёлкивать. За ним сидела Томная Ведьма С Букетом, - её Антонин успел рассмотреть вместе с её веником, когда кандидаты занимали свои места.
Никогда! Никогда, сказал себе тогда Долохов, - никогда не будут "просто зрители" сидеть в центральном секторе, который не проглядывается вообще. Только с флангов, которые можно держать периферическим зрением, а перед самим кандидатом - только и всегда, избранные, те, кого пригласили лично, поимённо. Тоже, конечно, не панацея, но хоть что-то!
Это было, впрочем, давно. Сейчас, пальцы лежат на палочке, он стоит позади Тома Риддла, не видя ни спины в парадной чёрной мантии перед собою, ни макушки уложенных волос - Долохов слушает и смотрит, ещё до начала мероприятия загнав себя в то подобие аналитического транса, что позволяло держать "в поле внимания" ближнюю часть зала. Больше всего это напоминало фасеточное зрение и слух, что, разумеется, приходилось осуществлять разделением собственного сознания на "автономные куски", но сейчас эта близость к запретной границе не смущала: Долохов просто смотрел, выхватывая сразу все куски картинки из ограниченной спинами и затылками панорамы, слушал, раздавая объектам внутренние названия и расчленяя толпу на набор личностей, наблюдал... но это только за теми, кого загнали на тут же самый тесный помост.
Про себя Антонин давно, ещё до начала, решил: тот, кто загнал на эту трибуну 3х2 метра восемь человек - абсолютно точно - ...

Отредактировано Antonin Yu. Dolohov (2017-05-10 19:56:45)

+9

3

Все, что было - не было,
Все в огне сгорит,
Пламя рыжей птицею к небу полетит.
Имя мое прежнее здесь забудут пусть,
Долог путь в бессмертие -
Я еще вернусь...
Тэм

Внешний вид

Внешний вид: Черная простая мантия, на первый взгляд совершенно обычная, на второй - шитая черной по черному шелковой нитью. Под мантией черная рубашка, черные брюки, ботинки. Серебристо-зеленый приглушенных тонов шейный платок. Зажим для шейного платка с черепами, кольцо с черепом, кольцо Гонтов, кольцо-печатка с личным оттиском. Под рубашкой на шее медальон Слизерина.

Как-то так исторически складывается, что погода в Лондоне на март месяц никогда не бывает достаточно приятной. Впрочем, здесь следует уточнить, что погода в Лондоне в любой месяц, кроме, пожалуй, августа, не бывает приятной в принципе и удивляться здесь особо нечему. Таким образом, прохладным утром двадцать первого марта, на Остару тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, погода выдается прохладной, с мелкой моросью  и тяжелыми тучами. Тучами, впрочем, достаточно быстро разогнанными - маги-погодники в Министерстве даром хлеб не жуют и справляются, в общем-то, отлично.
Во всяком случае, это лучше замкнутого пространства любого зала из тех, что может предоставить Министерство для кандидатов в министры магии - замкнутых пространств в такие дни Том Риддл не любит в принципе. В такие дни, когда вибрирует, кажется, сам воздух, в такие дни, когда медленно поворачивается Колесо и когда... впрочем, это вечная песня - свое они все отплясали еще вчера, а сегодня можно оставить место и на работу.
Едва ли Том чувствует хоть какое-то волнение. Это больше похоже на темное, мрачное предвкушение. Предвкушение охоты, предвкушение погони, наполняющийся от запаха крови слюной рот...
Но сейчас он говорит, говорит о том, о чем не раз уже говорил и в гостиной дома Лестрейнджей, и в любой другой гостиной, на любом другом приеме и на любом другом сборище подобного формата. Все, что сказано сейчас, уже говорилось ранее: об опасности магглов, о необходимости чтить магические традиции, о том, куда, в общем-то, катится этот мир...
Слова падают с тяжестью гранитных плит – Том говорит о давних временах, о чистой крови и о великих волшебниках. О Мерлине, который мог превратить цветущее поле в бушующее море, о древней магии, что пропитала землю Старой Англии, об Основателях, чью магию до сих пор хранит школа Хогвартс в своих стенах.
О том, что чем дальше, тем больше вырождаются маги, тем на меньшее волшебство они способны – уже нет толком и тех, кто способен на по-настоящему великое волшебство (впрочем, Том знает имена двух таких волшебников и одно из них – его собственное).
О том, куда уходят магические традиции – праздники Колеса, старые ритуалы, традиции, сменяемые теперь тем, что привнесли магглы. О том, как угасает магический мир, вынужденный ютиться, как крысы, в подполе.
Говорит он и о детях – под конец, печальным аккордом. И неотрывно смотрит в толпу, чуть заметно, иронично улыбаясь. С горечью на губах.
Он планировал сегодняшний день не меньше восьми месяцев с того момента, как стало слишком хорошо видно – без войны не обойтись. Обе чаши весов равны друг другу и это хрупкий, шаткий баланс, нужен лишь один крохотный камешек, который склонит одну чашу вниз. Одна соломинка, что переломит горб верблюду. И он готов предоставить эту соломинку.
У мистера Арчибальда Джеркинса откровенно стеклянные глаза и тремор. Он стоит рядом и не нужно даже быть излишне внимательным, чтобы заметить, как у него подрагивают руки, как жадно он припадает к стакану с водой, что стоит на кафедре, как скользит взглядом по толпе. Его волнение замечают и остальные, но тот только огрызается.
И не нужно смотреть на него излишне пристально, чтобы понять – нужно всего одно легкое нажатие, одно невзначай уроненное слово, чтобы случился взрыв.
И это – работа многих дней, многих недель, многих месяцев, которые приходится приводить за тщательной, ювелирной препарацией чужого рассудка, доводя его до самой грани. Здесь нельзя ошибиться даже на йоту, чтобы не загубить весь процесс, здесь нельзя недодавить или додавить излишне сильно, здесь нельзя отвлечься и на мгновение…
Но паутина чужого безумия сплетается туго и крепко, роскошным, кружевным узором.
Лорд Волдеморт чуть заметно улыбается.
Но сейчас, за несколько минут до конца, его волнует другое. Его люди должны быть заняты и заняты достаточно сильно, чтобы пропустить такое масштабное представление. И нужно быть слишком уж эгоистичным, чтобы не дать им право развлечься в то же время, когда развлекаешься сам.
Гарольд Минчум – достаточно грубый кандидат, но он разумен и играет тоньше. Изящнее. И вопрос здесь не в том, чтобы его спровоцировать, а в том, чтобы спустить ему все с рук, сделать вид, что ничего не заметил. Даже не в том, чтобы очернить его – Гарольд весьма достойный противник, но в том… в том, чтобы временно нейтрализовать. Тем более, что Том уверен – тот все равно не победит. Даже если его самого не будет на сцене. И поэтому часть тщательно подготовленного плана вполне можно отвести ему.
- Что вы так нервничаете, Джеркинс? – негромко спрашивает Том Риддл, небрежно стряхивая усиливающие голос чары и вскидывая на собеседника смеющийся взгляд. Между ними расстояние всего ничего, считанные дюймы, так что даже во временной передышке их не слышит никто. И уж точно никто, кроме Арчибальда не успевает заметить что-то яркое, словно язычок пламени, в пальцах Тома Риддла. Что-то похожее на искру. Или на клочок ткани. А может быть на ленту.
Или, что еще более верно, на завиток медных женских волос, который мужчина небрежно пропускает меж пальцев, играясь с ним.
Как последний аккорд.
Дальше все происходит слишком быстро – он поворачивается к Гарольду, собираясь нанести еще один точный, острый удар, словно укол, но не успевает даже этого.
Нужны всего пара мгновений, чтобы выхватить из рукава припрятанную там палочку, нужно всего ничего, чтобы произнести слова заклинания.
Правда, он до последнего насмешливо думал, что это все же будет не Авада, хотя и подразумевал такую возможность.
А потом ему кажется, что он падает, падает в звезды.
А Арчибальд Джеркинс, выронив палочку из рук, падает на колени, принимаясь судорожно рвать на себе волосы и выть на одной длинной, протяжной, почти волчьей ноте. И тянуться к трупу, чтобы забрать, чтобы…
Но изящного рыжего завитка, который Арчибальд точно, наверняка опознал, как прядь волос собственной жены, в руках Тома Риддла нет. И даже мертвым он улыбается, иронично и насмешливо, глядя в небо остекленевшими темными глазами.

Отредактировано Lord Voldemort (2017-05-12 13:34:46)

+11

4

Говорильня, говорильня, ... вязкое нагромождение слов, от которых ничего не зависит. Зависит от денег, от поддержки различных министерских начинаний, от преподавателей и стажеров в Хогвартсе, от салонов и разговоров с уважаемыми магами, представителями уважаемых семейств... даже от публикаций в смешной цидульке "Пророка" зависит, но не от этих слов для толпы.
Потеря времени.
Потрясание хвостовыми перьями в брачном танце, который должен поразить воображение обывателя...
Игрища.
Уже несколько раз основная эмоция, которую испытывает Тони - желание открутить мистеру Риддлу его гениальную голову.
Потому что невозможно присмотреть за его спиною, когда он начинает беседовать с соперниками, подставлять её толпе из сотни человек, под...калывать...
...мысль срывается, и дальше Долохов не думает уже ничего, он просто не успевает, даже стартовав в рывке при первом движении палочки в дрожащих пальцах мистера Джеркинса...
МРАЗЬ!
...это слово не звучит, но заполняет всё пространство мыслей Антонина, прерываясь только хрустом вывернутой вверх руки с палочкой.
Незачем оборачиваться, чтобы понять, что за спиной на деревянный пол трибуны оседает труп. Долохову - не надо, он чует это и так.
А ещё там приходят в движение...
...три "телохранителя"...
...хит-визарды...
...два ещё живых кандидата...
... и полный зал разнообразного народа, - в воздухе уже разворачивается, словно огромный змий, отвратительный женский визг...
За спину, в пол трибуны летит невербальное Confringo, отличный способ оглушить ближних своих и лишить их возможности быстро бегать.
Сквозь подступающую пелену смеси эмоций и сырой, плохо контролируемой магии, пригнувшийся для грандиозной, возможно последней, драки Долохов уверен только в двух вещах:
1. вместо Тома Риддла у него на руках свежий труп и
2. этот труп он не только сейчас не отдаст, он к нему близко никого не подпустит, по крайней мере пока владеет собой
...свивающиеся в петли на полу хвосты плети намекали на это достаточно прозрачно.

Звуки и просто слова даются Долохову плохо, поэтому декларация звучит практически как Империо:
НАЗАД
[ava]http://s6.uploads.ru/t/i6anu.jpg[/ava]

Отредактировано Antonin Yu. Dolohov (2017-05-12 13:22:04)

+8

5

* По согласованию с отцом хожу раньше.
**

**

Темно-серый шерстяной костюм, сравнительно кудряв. При себе: перстень-портал в гостиную поместья, на рукаве одна из запонок артефакт аналог «протего», вторая –порт-ключ стажера Мунго, во внутреннем кармане пиджака бумажный журавлик-оригами. Колдомедицинский учебник. Метка уже имеется (по словам отца).

На дебаты Рудольф планировал попасть вместе с отцом, но жизнь внесла в эти планы свои коррективы: Глава Отдела Тайн срочно понадобился в своем Департаменте, и они уговорились встретиться уже на месте в Гайд-парке. Рудольфус прибыл за полчаса до планируемого начала дебатов, когда зрители начали собираться. Счастливый обладатель пригласительного билета в вип места, Лестрейндж прошел к своему месту, и пристроился  там , раскрыв захваченную с собой книгу, и читая ее. Взглядом он нашел крестного, и еще раз взглянул на всякий случай записанный утренний расклад на эту Остару. Цифры обещали нечто неприятное, но странное. Как бросить зерно: конец одного, начало другого. Когда еще, как не на Остару.
Переменных для полноценного расклада ему не хватало, хотя он попытался учесть большую их часть: отца, мистера Долохова, каждого из кандидатов, время, место, самого себя. Перетасовал еще несколько раз в разных комбинациях, смотря что измениться, если убрать одну из переменных. Но здесь слишком много других людей, слишком много неучтённых факторов. Любопытно.
Отца он заметил почти сразу, поднялся, складывая книгу и приветствуя его и его спутника – старшего аврора судя по значку. Они обсуждали дебаты и кандидатов, и Рудольфу было мало интересно вмешиваться в их разговор: он уже догадался, что Лестрейндж-старший рассматривает аврора, как возможное ценное приобретение в их партии. Не стоит ему мешать составлять мнение об объекте веробовки.
Дебаты он слушает внимательно, не столько интересуясь смыслом – политические программы каждого давно известны – сколько риторическими методами отстаивания своей правоты. Мистер Джеркинс  явно нервничает: сегодня он самый слабый из всех, что даже досадно, наблюдать за тем, как он раз за разом проигрывает поле «отцу», и пытается отвоевать позиции  было любопытно. Мисс Юджина беспокойно косится на соседа, ей явно не нравится его поведение. Мистер же Минчум сегодня в ударе, если можно так сказать.
Дебаты и споры заканчиваются короткой зеленой вспышкой. Рудольфусу не нужно слышать, что сказал убийца, он знает это движение, видел этот цвет. Он уже сам его использовал.
И успевает вскочить, когда Риддл падает. Короткий взгляд на отца: тот сидит вскинув руку с палочкой, непривычно обездвиженный, с расширенными глазами. Рудольф вскидывая собственную руку с палочкой, левой не глядя бьет тыльной стороной ладони, хлещущим движением отца по щеке.
Математика очень простая: если крестный мертв –  отменить это не в силах Рудольфа, но шрамы на его руках не должны видеть и рассматривать внимательно медики Мунго и особенно авроры. Если крестный мертв – то месть должна быть холодной от гнева. Он собирается убрать со своего пути кафедру, но в этот момент постамент взрывается. Разряжается защитный артефакт легким покалыванием у запястья, прикрыв его и отца от щепок и волны. Мистер Долохов настроен крайне серьезно.
- Леггилименс, - вскидывает в его сторону палочку Рудольфус, он не собирается пробиваться в этот сложный разум. Слишком не опытен. Посылает простую картинку: он с телом крестного на руках и их поместье. Безопасность.
- MobiliTomRiddle – только бы понял и позволил забрать, и тогда получится поднять тело над разрушенной трибуной повыше и вынести за пределы антиаппарционных барьеров.

+7

6

[AVA]http://sg.uploads.ru/PhUbz.jpg[/AVA][SGN]http://s4.uploads.ru/CnK7q.gif[/SGN]Умерла. Мертва. Растеклась по лондонским мостовым.
Не увлек, не спас, за руку - мог! - но не оттащил.
Воронье кричит: не хватило сил, (с)

Дополнительно

: Светло-бежевый плащ, белая рубашка, брюки, ботинки. При себе: палочка, обручальное кольцо, родовой перстень портал. Защитный артефакт «Протего» - наручные часы, в ремешок вложена заготовка шикикгами «бумажный человечек», удостоверения главы отдела-тайн, по совместительству являющееся разрешением на аппарацию или использование порт-ключа под министерским порталом. Мунговский порт-ключ – пряжка ремня. Так же у Рикарда – как у каждого из шести рыцарей – у метки есть свои личные приколы, не удивляйтесь.

Свежеиспеченный глава Отдела Тайн тратит пол-утра на то, чтобы объяснить своему заму, что его непосредственные обязанности заключаются как раз в обеспечении отсутствия необходимости Главы являться на рабочее место в свой законный выходной для объяснения столь очевидной истины.
   Со старшим аврором Скримджером – своим постоянным спаринг партнером в последние лет девять – Рикард случайно сталкивается в коридоре. У того также выходной, и раз они все равно уговаривались встретиться в Гайд-парке, то решают просто отправится на дебаты вместе.
   Для Рикарда это удобный повод начать разговор о политике, послушать, что считает Руфус. Он до сих пор не попытался его завербовать за столько лет, потому что не уверен. Скримджер фигура сильная, но слишком уж себе на уме.
   Они успевают впритык к началу. Сперва Рикард находит взглядом Тома – сегодня тот при полном параде, особенно по сравнению с Лестрейнджем – потом Антонина, и последним сына.
   Сегодня он изменил любви к темным цветам со светло-бежевым плащом, русые волосы с мальчишеской небрежностью взъерошены мартовским ветром, и Рик не стремится их пригладить. Со своей легкой, не утратившей юношескую пружинистость походкой он выглядит почти в два раза моложе своих лет.
   Беседа со Скримджером лишь вторая причина его присутствия на очередных – и чертовски предсказуемых – дебатах. Первая: Остара. Хочется расслабится и верить, что сегодня они отметят ее вместе в кругу друзей. Но у одного из них есть дурная привычка связанная с праздниками круга.
   Он прислушивается к эмоциям Риддла, через свою метку. Привычное спокойствие, ироничная насмешливость, чуть предвкушения. Все как обычно. Это успокаивает.
   Лестрейндж улыбается встретившись с ним взглядом, приветствует сына. Он практически не слушает дебаты: чего он там не слышал, лишь отмечает реакцию Руфуса на слова Тома. Тот впрочем, ничуть не хуже умеет скрывать свои мысли и эмоции. Он думает об Остаре, о дурных привычках Тома, о праздниках колеса вообще. И даже не смотрит в нужную сторону, когда...
   Чужое изумление – почти восхищенное – и зарождающая ярость окатывают его как ушат воды, а потом там, где через метку он последние двадцать лет вечно ощущал чужое присутствие,  обоюдный контроль, словно синхронное биение сердце, возникает зияющая пустота. Черная дыра.
   Рикард выбрасывает вперед руку с палочкой быстро и бездумно, а потом время останавливается, и, кажется, Том падает, скрываясь от его взгляда за кафедрой целую вечность.
    Этого не может быть. Этого не должно было быть. Не могло быть никогда.
    Он хочет сжать шею убийцы рукой, выдавить из него жизнь каплю за каплей. Но этим ничего не исправить.
    Рикард тянется через метку к Тому, в зияющую холодную пустоту, почувствовать хоть что-то.
    И в этот момент хлещущий удар костяшками пальцев проходится по скуле. Трибуна взрывается, но перед Рикардом стоит его сын, и отражает удар.
   Раз, два, три. Выдох, вдох. Это как заново учится дышать.
   «Я отомщу. Я так отомщу, что каждый из вас будет вспоминать Гриндевальда, как образец милосердия» – спокойно, сухо, безжизненно произносит внутри него чужой голос. Что-то умерло в Лестрейндже раз и навсегда, и зелень в глазах выцветает, становясь пепельно-серой, почти серебристой. Там где что-то умирает, всегда появляется что-то новое.
    Он поднимается, второй рукой извлекая удостоверение.
Я перемещу вас прямо сейчас, – слышит со стороны собственный голос на ухо Рудольфу. Он давно переработал свое разрешение на подобный случай, и без труда поможет сыну уйти через порт-ключ не взирая на барьеры.
   Он бы дорого отдал за право поднять Тома на руки и унести отсюда.  Но здесь еще остались не оконченные дела.

+8

7

Посмотреть со старшим товарищем на предвыборные дебаты было не верхом мечтаний о хорошо проведенном выходном, но, в общем-то, тоже неплохо. В конце-концов, ходит же он с детьми в зоопарк, или цирк. А тут, пожалуй, одновременно и то и другое, только для взрослых.
О нет, Руфус понимал зачем это нужно кандидатам, зачем нужна политика вообще. Власть манила людей. Некоторые из них даже правда верили, что могут сделать мир лучше. К тому же, большинство людей недостаточно самостоятельно, что бы не быть частью стада. Некоторые даже добровольно записывались в какие-то партии, следовали за своим кандидатом не только из соображений получания материальной выгоды, но искренне верили, переживали, участвовали... Этого Скримджеру было уже не понять. Желание быть причастным к чему-то "великому"? Желание потешить чувство собственной важности? Или желание быть поближе к кому-то более сильному, что бы переложить на него ответственность за свои поступки и свою мораль?
Он сидел рядом с Лестрейнджами в первом ряду, немного скучающе слушал кандидатов. Нет, возможно, захоти Вена поучаствоватьт в подобном цирке, он бы тоже ходил с ней, поддерживал, защищал. Правда, он не особо мог себе представить зачем ей могло подобное прийти в голову. Пожалуй, за то Руфус и любил ее. Вернее, и за это тоже.
С другой стороны, высказываемые одним из кандидатов мысли о магглах были понятны, как и опасения. Аврор не собирался оспаривать тот факт, что прогресс нужен - не будь дети умнее родителей, они бы до сих пор прыгали с бубнами вокруг костров. С другой стороны, засилье грязнокровок, стремящихся принести в их мир свои устои, мог привести к тому, что волшебства не останется вовсе. "Магглы так любят все упрощать и приводить мир в соответствие своим стандартам. И так любят бояться неизвестного.."
Зеленая вспышка была неожиданна, но выработанные годами рефлексы не подвели. Мгновение назад расслабленный, Руфус одним движением перетек в стойку, оценивая ситуацию. Палочка уже была в его правой руке, левая сжимала прислоненный до этого к спинке кресла посох. У него была только одна попытка забрать убийцу - он отлично понимал, что сейчас ему будут хотеть отомстить. Око за око. И это, без сомнений, отличная идея, вот только... "Если будет самосуд, судей самих потом посадят". Он совершенно не хотел подобного ни для Лестрейнджа, ни для уже начавшего действовать Долохова. "Преступник должен быть осужден по всем правилам."
Скримджеру было глубоко плевать на всю политику и идеалы. Но ему было не плевать на друзей. Или товарищей. В любом случае, сейчас было не время задумываться кто они друг другу.
- Shaft. - Молния полетела в сторону Долохова, сам же аврор уже был рядом с убийцей, пользуясь значком и переносясь в штаб-квартиру. Он искренне надеялся, что заклинание не достигло цели, просто заставило отвлечься на его отражение.

+7

8

Итоги половины круга:
Кафедра разнесена в щепки. Тело Тома Риддла над ней, левитируется Рудольфусом.
Гарольд Минчум успел спрыгнуть с кафедры вправо, но упал, застигнутый взрывной волной. Его телохранитель тоже в обмороке. Юджина Дженкинс в шоке, застыла, защитные артефакты ее прикрыли от шепок и заклинания, упала в обломки кафедры. Ее телохранитель пытается вытащить ее и унести.
Министр Магии на своем месте, не двигается, его телохранитель неудачно словил кусок дерева от кафедры и в обмороке с окровавленной головой. Хиты оттесняют паникующих зрителей и уводят их.
Руфус Скримджер добежал до убийцы, но еще не ушел в аппарацию. Вот-вот переместится вместе с ним. Телохранитель убийцы, вклинивается между ними и Антонином.

+1

9

Аластор Грюм и политика сосуществовали в режиме вооруженного нейтралитета: пока она не трогала его — он не трогал ее. В целом, он уже был в том возрасте, когда поистрачивается юношеский максимализм и приходит понимание того, что политика — это неизбежное и необходимое зло, причем она останется злом в любом случае, кого ни выбери. Хороших политиков не бывает. Сознавая все это, маг, тем не менее, собирался пойти на выборы и отдать свой голос кому-нибудь, лишь бы он не достался дорогому однокурсничку Реддлу. Чем не гражданская позиция?
Анализируя все выше сказанное, можно без труда догадаться, что посмотреть на дебаты он шел не из политического интереса. Просто когда Альбус Дамблдор пишет тебе письмо содержанием «сходи и посмотри, это интересно», можно, конечно, отмахнуться и не пойти, но потом пожалеешь, потом что ошибается директор Хогвартса нечасто.
Так что Грюму пришлось посвятить время после смены данному мероприятию. У него не было пригласительного, но он пришел пораньше и разместился в пятом ряду, поближе к выходу из ряда. Обзор был так себе: аврор явно не успевал проследить за всеми, кто решил послушать политические бредни, заметил лишь несколько знакомых фигур, усмехнулся своим мыслям на этот счет и сосредточил все внимание на сцене.
Он даже слушал. Шипел, плевался, имел горячее желание за некоторые пункты политической программы начистить морду, но слушал. Наблюдал. Одни нервничают — почти на грани, другие спокойны. Что-то не так, какое-то вовсе не политическое напряжение витает в воздухе, но ему не понять то, что он чувствует. Был бы тут Альбус — он бы, конечно, раскусил эту загадку. Но когда это он бывал тогда и там, когда Грюм считал его присутствие необходимым...

Аластор поднялся с места буквально через секунду после того, как сверкнула зеленая вспышка. Это даже не сознание, это рефлексы. Его подбросило и швырнуло к сцене раньше, чем людское море успело взволноваться и задавить своей массой человека, который просто не может ничего не предпринять.
Но он не один здесь готов действовать быстро, Скримджер — далеко пойдет парень! - успевает в гущу событий даже быстрее, и можно не беспокоиться, он свое дело знает. Оценив обстановку, аврор меняет траекторию движения, направляясь к Минчуму и его телохранителю. Как бы там ни было, остальным уже либо не помочь, либо помогут другие. Кто знает, что сейчас в голове у той группы, что образовалась возле тела Реддла.
Contego, — щит направлен на то, чтобы укрыть два неподвижных тела от возможного продолжения банкета. Привычка таскать с собой весь аврорский арсенал артефактов даже в нерабочее время еще ни разу не оказывалась вредной, так что и теперь, пробираясь к намеченной цели и удерживая щит, аврор собирался переправить первую партию в безопасное место и продолжить свои дела здесь.

+7

10

На вкус Эдварда, погода отличная. Мелкий упрямый дождик и малоприятный ветер – есть ли нечто более подходящее к сегодняшнему дню? Несмотря на то, что традиция полагает Остаре быть пробуждением от зимней спячки, Мальсибер находит потрясающее очарование именно в грязновато-сером небе и тяжелых тучах, а не в застиранном неверном солнце, которое появляется после того, как в дело вмешиваются.
Что ни говори, а праздники колеса Эдвард Мальсибер просто терпеть не может. Нет, как традиции они его вполне себе устраивают – не Рождество же ему отмечать, как грязному безмозглому магглу, право слово, - но тем не менее, с гораздо большим удовольствием и меньшим количеством внимательной сосредоточенности он бы присутствовал здесь в любой иной день.
Дебаты будут банальны и скучны, здесь можно даже не раскидывать кости – он доподлинно знает, что скажет каждый, включая Риддла. Хотя его, конечно, Эдвард никогда не отказался бы послушать. Впрочем, пока еще никто не начал, Мальсибер негромко переговаривается со своими людьми – с ним двое секретарей. Что ни говори, работа не оставляет ни на минуту. Особенно, если она ни коим образом ни относится к благу Министерства. Впрочем, это ведь не обязательно всем знать.
В конце концов, заместитель главы отдела надзора совершенно никого не может удивить чрезмерной скрытностью и подозрительностью, а также трудоголизмом. Это простая и понятная маска, в которую Эдвард за год на посту успевает подмешать красок. Выглядит он весьма и весьма добродушным, трудолюбивым и старательным, но не хватающим звезд с неба и не желающим власти. Делать свою работу хорошо – вот его кредо.
Естественно, Мальсибер в это не лжет – правда, он не поясняет, что в данном случае хорошо делать свою работу значит успешно водить главу отдела за нос, а также пользоваться служебным положением в личных целях.
Хотя, безусловно, поправка – не личных.
Мальсибер отпускает секретарей, когда дебаты начинаются, но слушает он все это вполуха, скорее следя за общей обстановкой. И за людьми. Рикард Лейстрендж с Руфусом Скримджером… Что ж, ожидаемо, конечно.
Эдвард в принципе не понимал, почему вербовкой аврора занялись только сейчас – других причин посетить политические прескучные дебаты точно быть не может. Ну, разве что из соображений долга – Мальсибер здесь именно потому. Смотреть, слушать лично – а также приплатить ушам в толпе. Немного, в рамках «работы с общественным мнением». Иногда он платил еще и за то, чтобы в обсуждениях в этой самой толпе поднимались нужные им темы.
И это даже не было весело (хотя безусловно, неделю назад было – из-за неосторожного замечания насчет грязнокровок в толпе слушателей развязалась настоящая потасовка, причем откровенно маггловская – Эдварда даже видел, что кому-то сломали нос).
Собственно, Эдвард не обращал внимания на трибуны до того момента, как его едва ли не дернуло к ней. Липким, бесконечным ужасом.
И вспышкой Авады.
В этот момент время для Эдварда будто замирает. Кровь стучит у него в ушах набатом, метка словно горит (это безусловно не так, но сейчас нет никакой разницы). Мальсибер выхватывает палочку – и понимает, что время уже давно не стоит на месте.
Кафедра разнесена, Эдварда даже не задевает, он далеко, не в первом ряду – и сейчас лучше бы его задело. Тогда ему не пришлось бы тратить время, чтобы отбросить стулья (он не обращает внимания, были ли на них люди) с дороги. Сейчас Эдвард не анализирует свои действия, он просто действует – думать, осознавать происходящее он будет после.
Он видит заклятье, летящее в Долохова, видит Скримджера, Рикарда, его сына… и тело Тома Риддла. Великий Мерлин, помоги нам.
- Incarcerous! – на невербальную магию прямо сейчас Эдвард не способен по той простой причине, что перед глазами у него не цель, а Том. Труп Тома.
Но тем не менее, пусть рассудок временно и покидает Мальсибера, он понимает, что в первую очередь необходимо поймать ублюдков, которые это сделали. Один в руках аврора – в этом по сути нет ничего плохого, хотя хочется выпотрошить его лично.
Эдвард наступает этому желанию на горло в тот момент, когда колдует, потому его заклинание направлено на телохранителя ублюдка Джеркинса.
Лейстренджи унесут тело милорда – тем не менее, Эдвард все равно занимает позицию чуть впереди них… на всякий случай.
Здесь вряд ли есть еще враги. Но зато здесь есть Долохов.
- Тони, - мягко обращается к нему Эдвард, очень надеясь, что все удастся решить миром. Надежда – это миф, но все же. – Тони, Антонин, - Масильбер говорит спокойно, дружелюбно, думая о том, что легилименция – не вариант. И она действительно не вариант. Он не настолько идиот, чтобы лезть сейчас в голову Долохова, даже если он искренне хочет помочь. – Пойдем. Пойдем…отсюда, - Эдвард не опускает палочку, но говорит он все еще спокойно.
Он точно знает, что сейчас творится на душе у Долохова. Потому что он и сам в шаге от того, чтобы вызвать здесь Адское пламя, которое поглотит всех. Вообще всех. Весь этот гребаный мир.

+6

11

Не заблуждайтесь, мистер Тёрнер: вы далеко не единственный, кому дорога Элизабет (с)
Тони?
О ком это?
Если легилименцию Лестрейнджа Долохов ещё кое как переносит, терпит, то движение Руфуса уже не находит ни малейшего понимания: он позволил забрать у себя самое дорогое и драка уже перестала быть борьбой за бесценное тело, она стала идеей, в которую Антонина тянуло тем более неотвратимо, чем более разрывалась на куски от боли левая рука. Долохов вечно был немного тугодум по части болевых реакций, - вот и сейчас с места его сдёргивает не Метка, а агрессивно себя повёдшая среда обитания. Этого, Скримджера, он вроде как знает.. знал... видел, - отрицать отсутствие этикетки "однозначно враг" сложно, а значит...
Слишком много и слишком сложных мыслей проходит сквозь голову навылет: стремление аврора Антонин встречает ударом ноги на противоходе: сдвинуться из под отвлекающего заклятья, приложить по колену чуть сбоку и внутрь, перенося вес на другую конечность, замирая, но не пытаясь добить или вовлечь в спарринг. Из таких микроскопических пауз соткан рисунок Мира и Войны: тело Тома уже вне зоны его досягаемости, мир уже почти равновесен, неспешно придает движения плети, балансирует на краю ровно до тех пор, пока не разрождается призывом ко всепрощению: "Пойдём отсюда", - это внезапно раздражает, это сми-ррение, сог-ласие, готовность подставить вторую... щёку, или второго Тома Риддла, которого у них нет.
Осознание успевает накатывать тягучей волной, но не доходит до пика, - Долохов не успевает подумать, глаза его стекленеют от услышанного и плеть идёт над поверхностью следом за его решительным разворотом, осчастливливая тех, кто не успел взлететь на воздух или вжаться а обломки трибуны - от того места, где копошатся хит-визарды, до того, где за детским щитом ютится министерский прихвостень из числа авроров, - почти полный круг. Почти - потому что обернуться спиной к смутно знакомым голосам было бы слишком опасно.
Больше всего ему хочется завершить силу разворота и дать уговорщику по зубам и в этом, благо левая рука у него свободна, Антонин себе не отказывает, собираясь выбить из смутно торчащего перед ним силуэта это самое "пойдем"...
...вместе с зубами. [ava]http://s6.uploads.ru/t/i6anu.jpg[/ava]

Отредактировано Antonin Yu. Dolohov (2017-05-25 07:39:41)

+9

12

[AVA]http://sg.uploads.ru/PhUbz.jpg[/AVA][SGN]http://s4.uploads.ru/CnK7q.gif[/SGN]Нет, это происходит не со мной.
Ведь я же все заранее решила.
И я его от бед и ран хранила.
А значит, он обязан быть живой.(с) Valens Miles

    У мальчишки идет кровь, марает бледную щеку и разбитые губы. За спиной призванные одним самым умным гриффиндорцы объясняют кулаками, почему маленьких обижать нельзя. Маленьких и сироток. Рикард часто решает вопросы чужими руками. А во взгляде Риддла читает упрямое: "Я тебя не просил, отвали!"

    Рикард моргает, отгоняя навязчивое видение. Том уже на руках у сына, Рикард позволяет себе закрыть ему глаза, но запрещает пригладить волосы. И запоминать. Безжизненность свесившейся руки, пустоту взгляда, расцарапанную взрывом щеку.
   Серебристая паутинка проскальзывает в русых волосах Рикарда. Одна, вторая, третья.
   Сын уходит через порт-ключ, забирая с собой разрешение. Они остаются втроём.
    Взбешенный Антонин, опусташенный Рикард, Эдвард между ними. Рядом есть кто-то ещё. Надо собраться, и не моргать. Если моргнуть...

    Том наклоняется к своей змее и заглядывает ей в глаза. У Рикарда перехватывает дыхание и только уважение мешает цапнуть за шкирку, за ворот мантии. "Ты что делаешь?!"

    "Пошёл вон, ты умер, тебе уже не помочь, я буду думать об этом потом! "
    Рикард отступает назад, чуть не падает на вывернутом стуле. Взрыв сбил несколько в кучу. Удобное прикрытие. Вопли, крики.
     Оглушительная тишина молчания метки.
    Он падает на колени за горкой стульев и трясущимися пальцами высвобождает бумажку из часов.

   "Сперва зельеварение, Рик, потом остальные упражнения" - Том командует, перелистывая книгу на кровати старосты. Надкусанное яблоко пачкает его пальцы соком.

   "Я сказал: вон! Это ты перед смертью должен вспоминать свою жизнь, а не я после неё! "
    Лестрейндж показывал шикигами Долохову. Всём показывал. Маленький зверек годный для развлечения детей и передачи записок. Милый.
    Сейчас он намерен создать нечто иное. Хлыст Антонина убийственная вещь, но творению оммедзи он не страшен. Убить шикигами можно если вырубить создателя или порвать бумажку. Куда же её спрятать. Не очевидно. Помнит ли Долохов сейчас такие мелочи. Насколько способен понять, что перед ним.

    Кровь все никак не останавливаться, хлещет из длинного пореза на паркет, уносит с собой драгоценную жизнь. Том выглядит мёртвым, и жилка на горле бьётся едва-едва.

    Рикард прокусывает до крови ладонь, одновременно решая, где именно будет бумажное сердце шикигами. Иероглиф впитывает алые капли. И под действием заклятия оживает.
    Это чудовище он видел на одной гравюре. Довольно смутное. Один из двенадцати слуг величайшего из оммедзи. Рикарду кажется, чтобы остановить Антонина эта форма оптимальна.
    Чёрный, эбеновый монстр, весьма условно похожий на человека. Голова, туловище, ноги, кожистые крылья, и восемь длинных щупалец вместо рук из плеч и груди.
    Только остановить, вполне достаточно.
    У Абэ он был раза в два выше человека, Рикард надеется хотя бы на половину этого. Он никогда не создавал шикигами выше колена.
Лестрейндж черпает себя без остатка, потом через связь побратимства тянется к оставшимся трём. Через метку они уже должны были понять, что-то случилось. И первым ему отвечает обычно скупой, но сейчас невероятно щедрый Нотт...

Том стоит в дверях его кабинета. Кандидат в министры решил зайти к главе отдела Тайн.
- Что сделаешь первым в кресле министра?
- Когда займу, тогда и решу.

    Когда достаточно рослый монстр взмывает над кучей стульев, чтобы камнем упасть на Долохова, волосы Рикарда уже на четверть пепельно-серебристые.

+7

13

Больше всего Руфус не любил в людях свойство терять самообладание в критической ситуации. Ну хорошо, не больше всего, а одно из того, что больше всего. Если бы ему было свойственно подобное поведение, он сейчас остался бы здесь. Помочь успокоить Долохова, поддержать Рикарда... Здесь было слишком много тех, кого произошедшее задело лично, но, благо, были и те, кто не потерял голову. Грюм уже занялся остальными кандидатами, значит, можно не беспокоиться.
Антонин все же уворачивается, и даже успевает достать его самого ударом, но это уже не важно. Руфус даже не пытается защититься или уклониться. Он уже достиг своей цели и, в общем-то, ноги уже не нужны. Он даже успевает подставить руку под удар несущейся на них с Джеркинсом плети, отлично зная, что перенос не всегда спасает, когда на счету десятки секунд.
"Отличный выходной. И политика не такая уж и скучная штука."
Руфус не был уверен, пронеслась эта мысль в его голове, или это было уже после, когда перед глазами потемнело.
"Вена меня убьет"
В этом сомневаться не приходилось, но зато он выполнил свою работу. Самосуда не будет. Будет честный суд.
Руку в месте удара, казалось, разорвало болью, артефакт-кольцо на пальце осыпался трухой, но ощущение не длилось долго. Сознание спасительно покинуло оседающее на пол в министерстве тело.

+7

14

Рядом происходило что-то невообразимое. Вокруг мертвого Риддла собрались, скажем так, все сливки общества. Грюм успел углядеть как минимум Долохова, Лестрейнджей в некотором количестве и Мальсибера. Кто бы, впрочем, сомневался. Удивительнее было скорее то, что не было еще нескольких личностей, которых он причислял к кругу приближенных лиц кандидата в Министры. Они сейчас не помешали бы хотя бы для того, чтоб присмирить своего приятеля...
Аластору удается поднять и взвалить на плечи двух мужчин, покамест так и не пришедших в сознание. Метаться в Мунго и обратно некогда: аврор ловит какого-то министерского служащего, подобравшегося слишком близко к развороченной кафедре, и молча перегружает тела на него, после чего сует в руки один из эвакуационных порт-ключей. Первое слово — диск увеличивается в руках опешившего мужчины, который никак не напрашивался содействовать Аврорату. Второе слово — и он вместе со своей тяжелой ношей в обнимку устремляется пред светлы очи привет-ведьмы в Мунго. Ну, там девочки привычные. Справятся как-нибудь.
Однако работа Аластора здесь еще не закончена. Он видит, как Руфус уносит виновника (виновника ли?..) произошедшего и больше не беспокоится на этот счет. Хорошо, что здесь оказался хоть кто-то из своих, на чьи действия можно положиться, не раздавая дополнительных команд и пинков. Увы, отвлекшись на секундное наблюдение за Скримджером, аврор едва не попадает под щедрую раздачу от Долохова. Промедли он еще хоть полсекунды, следующим в Мунго пришлось бы транспортировать его самого. А так все желающие могли наблюдать картину "аврор в затяжном прыжке": Грюм рванул с места в сторону зрительных рядов, уходя из-под радиуса действия маического хлыста.
После такого дыхание бы перевести, но надо перебраться на другой край трибуны, обеспечить отход женщины и ее хит-визарда, если они там еще не справились. выглядывая из-за кресел, за которые повалился в прыже, Грюм видит что-то странное, нависшее над остатками трибуны, то ли тень, то ли... Какая-то непонятная и совершенно чужая магия. Неясно, чего ждать от нее. Сложно не отвлечься, не ввязаться в эту общую заваруху возле места, где только что лежало тело Риддла.
Ну, для того их всех и учили. Игнорируя происходящее, Грюм в прямом смысле слова проползает мимо, перемещая свой щит на этот раз к Юджине и ее телохранителю. На этот раз он добавил к «контего» второй слой барьера «инволио магикус» и уже не имел ровным счетом ни одной возможности прикрыться самому. Ничего, у аврорв-то шкура покрепче, чем у девиц политической направленности.

Отредактировано Alastor Moody (2017-05-23 00:12:37)

+4

15

И что бы там ни говорили стереотипы – Слизерин учит дружбе, Эдвард Мальсибер знает это с абсолютной точностью. Даже не дружбе в обычном понимании этого слова - братству, семейственности вне кровных уз. Хотя… кровные узы в мире магии – самое что ни на есть растяжимое понятие.
И потому Эдварду не нужно быть легилиментом, чтобы знать, что на душе каждого из них. Даже, наверное, на душе Антонина.
Он чувствует, как загребает силу из их связи Рикард – но все же он придерживает себе все, этого даже больше, чем нужно при самом плохом раскладе. Но Эдвард знает за собой одно – даже от самой страшной боли какое-то время он не теряет головы. И потому сейчас понимает – ничего не закончится, даже если они скрутят Долохова, уберутся отсюда куда-то (не просто куда-то – а целенаправленно туда, где сейчас Рудольфус, туда и только туда). Ничего не закончится даже если Тони затихнет. Проблема в том, что такое – такое не заканчивается. Так что сила ему пригодится. А остальным… Остальным можно будет выдохнуть.
Пятерых из них Мальсибер знает со школьной скамьи – а они знают его, и все они кровные братья и вроде как друзья. И Риддла – Риддла они также все знают со школьной скамьи и все называют другом. И, наверное, нет в мире больше лжи, чем эта. Они не друзья Тому, пусть и некоторые все еще считают, что дружат с ним. Они - вассалы, он – их сюзерен, Лорд, направление во тьме… Это не плохо и не хорошо, просто не стоит играть в подмену понятий, особенной сейчас, когда Тома… когда его уже нет. Эта мысль должна отдаваться болью – и Мальсибер искренне благодарен адреналину и шоку, - боли сейчас он не чувствует. Когда умерли родители – тогда было также больно, но он был занят и дело не терпело промедления. Наверное, тогда даже было… не так. Не так – потому что драконья оспа не то, на что можно повлиять, к тому же находясь во многих километрах от отеческого дома. А здесь – здесь Авада, Авада, на которую можно было бы повлиять – каким угодно, по сути, способом. Хоть собой закрыть.
Думать так – прямой путь к саморазрушению, и Эдвард молит фортуну, чтобы никто, никто из них не думал так. Ни Тони – видит Мерлин, он был ближе всех, у него было больше шансов хоть на что-то… но только не на реакцию на Аваду, ни Рикард… И Рикард вызывает страх больше всех. Он точно должен понимать, что ничего не мог сделать – только что это меняет?
То, что между ним и Риддлом, скорее всего, не под силу изменить даже смерти. С самого детства Эдвард не раз и не два говорил – Том Риддл не умеет чувствовать, он не такой, как обычный люди, он пользуется тобой, - и хоть раз поверил ему Лейстрендж, послушал? Не было такого.
По Риддла все понятно было еще тогда, в детстве – он не был хорошим человеком, он не был и плохим. Эдвард какое-то время вообще думал, что Риддл какой-то гибрид. Но нет, Том был человеком, Том был магом – а еще отличным актером, странным, необычным и великим магом. И все же, у него были чувства. Он был ужасным собственником, он был вспыльчивым, увлекающимся – и, на самом деле, частенько невыносимым до крайности. И пусть с возрастом он и успокоился (или с использованием темной магии, кто его знает) – он все еще был… собой. Собой он был всегда. И, на самом деле, именно Риддл их объединял – что бы кто там ни думал. Не кровь, не общее дело… Том. Поначалу это было странно – а потом все смирились, приняли как должное. Но никогда не было о них. Это было всегда о Томе. О его амбициях, о его идеях, о его магии, о его месте в мире. Они лишь пошли следом – и каждого он зацепил за свое. Эдварда он зацепил искренностью. Нет, не сразу, далеко не сразу – сначала зацепил талантом, манипуляциями, умом… Он стал на какое-то время образцом, кумиром для подражания. А потом удержал подле себя именно искренностью. Эдвард оценил. Том с ним играл в совершенно другую игру, нежели с остальными – и Мальсибер тешил порой себя надеждой, что это не игра. Но не верил уже просто по привычке, зная сколько личин надевает Риддл. И он называл себя его другом – скорее по привычке, не желая искать новое слово. Том был с ним бесчувственным слабоэмоциональным куском камня, который порой взрывался искрами восхищения, мрачного удовольствия, горячей ярости… И он не скрывал своего равнодушия и безразличия к другим. Был ли он настоящим таким? Походило, что да. Но Эдвард ценил его не за отношения, не за чувства. И… пожалуй, он закрыл бы его собой от Авады – если бы мог.
Без сожалений.
Сейчас же Эдвард закрыл щитом себя и Рикарда – щит он выставил мощный. Хоть от хлыста он и не спасет, но часть урона съест, да и если Тони вдруг решит атаковать чем-то еще…
Шикигами получается на редкость мощным – Эдвард помнит, что эта магия считается нейтральной, хотя у авроров все равно могут быть вопросы. Где-то там возится Грюм – и жаль, что возится, он смотрит и видит. Нет, конечно – это лучший вариант, чтобы остановить хлыст Долохова и не тратить много сил. Лучший вариант, не требующий концентрации.
И все же, Тони будет сопротивляться.
Эдвард думает о том, что в принципе он мог быть вырубить Долохова сейчас и сам, с помощью легилименции. Их кровная связь в этом отличное подспорье.
И только Эдвард концентрируется и лезет в голову Тони, как он понимает – идея была просто катастрофическая. Он сейчас плотно тонет во вспышках чужого разума, сознание Тони лихорадит и мечется и тот словно двинулся. Дело не только в Томе, не столько в Томе – дело в чем-то ином, но в чем?
Эдвард не видит перед собой ничего и едва ли может соображать – он выпутывается из чужого сознания лихорадочно и судорожно. Да, единственный плюс – Тони замер, также как замер сейчас и сам Мальсибер.
Но… Мордред, как Долохов вообще живет так? Сознание его мечется, бормочет, Эдвард с трудом отцепляется от него, словно выпутываясь из липкой грязной сетки. Ощущение отвратное, противное донельзя. И даже пугающее.
Безумный разум лихорадит, он чувствует – и последней попыткой из него уже откровенно сбегает. Все это время они оба не двигаются, не могут колдовать… и Эдвард надеется, что времени хватило.
Ведь хватило же?..

+7

16

... как десять тысяч братьев...

Тони будет... сопротивляться.
Нет.
Тони будет нападать. Нападать, несмотря на то, что ощущение мира вокруг становится смутным, сводится к ярким точками, полным магии, растекающимся по серому, бессмысленному фону. Красным окрашивает щиты. Зелёным - почти рождающиеся заклинания.
Между вдохом и выдохом - вечность.
Палочка, подобранная с полу, или отобранная у того самого кандидата, греется в левой руке.
Это почти вальс:
Раз-и, два-и, три...
Как многие выпускники Дурмстранга, Антонин обучен действиям палочкой и посохом, от которых до состояния "палочка и палочка" - шаг, если не меньше. Независимое движение обеих рук, разный ритм, амплитуда, частота... проще, чем на клавесине играть.
Раз-и, два-и, три, - нарабатываемое годами и теперь текущее в меркнущем сознании отдельным независимым потоком: раз-и, два-и, три, - averto,  contego, reflecto, averto,  contego, reflecto...
Запястье проворачивается, повторяя заученные движения - averto,  contego, reflecto, - Антонин отступает, пятится назад, уходя от прямой стычки с эбонитовым монстром, одна штука, зеленоватая размазанная клякса впереди, замирая только на границе чужого антиаппарационного барьера.
Он не собирается бежать, и плеть, тот самый Софийский хлыст, вплетается в чужой барьер дополнением, словно огненная змея, окружая ограниченную территорию "дебатов", растекаясь по барьеру ало-бордовой разгорячённой слюдой и холодной, почти неразумной, силой.
Паритет.
Мгновения, до того последнего рывка, ради которого - всё: Тони перехватывает крепче плеть и, вместе с барьером, тянет к себе, заставляя сужаться кольцо. Кольцо, ограничивающее всех тех, кто был и ещё есть среди зрителей - не линию уже, а поверхность барьера и плети, неотвратимо сходящуюся к лучу, исходящему от него самого - Тони тянет, словно сто тысяч бурлаков на Волге разом и от усилия вздуваются на висках и шее вены, словно Антонин, как следует упершись, двигает земной шар...

Манёвр Эдварда захватывает его врасплох - от него не спасают щиты, дистанции, заклинания, - и Антонин просто не удерживает начатое: вываливает наружу магию, словно гору требухи - сырую, необработанную, не оформленную в заклинание и бесконтрольную, единым потоком от переполненной и не выдержавшей плотины...
...оставаясь до звона ни с чем...
[ava]http://sa.uploads.ru/t/lVOeu.gif[/ava]

Отредактировано Antonin Yu. Dolohov (2017-05-25 07:53:23)

+7

17

Мастерское: Вторая палочка в руках Антонина работает сильно хуже оригинальной, примерно процентов на 20 привычной ему мощи: так как она не его палочка, и ее хозяина он в поединке магическом не побеждал.
В барьер вплетен софийский хлыст, и все, кто выходил в тот момент из под барьера попадают под его действие, хоть и ослабленное магией барьера и площадью, так же в барьер влетают те, кто не был защищён от стихийной магии. (Статистка по жертвам будет позже, когда все закончится). Стихийный выплеск разносит щит Эдварда, но тому удается остаться на ногах, и разве что отступить на пару шагов. Рикарда прикрывает указанный щит и собственный защитный артефакт, но он получает пару синяков от разлетающихся стульев.
Шикигами удается коснуться одним из щупалец  плеча Антонина, до того, как тот помчался к барьеру.
Аластора прикрывает защитный артефат, телохранитель Юджины пытается унести ее подальше от, падает, прикрывая ее собой, но их защищает щит Грюма.
C cекунды на секунду появятся авроры в количестве.

Ох в Билли волком бродит сила,
Бурлит божественным прибоем,
Гремит бедой, звенит набатом,
Глодает болью - хищной рыбой,
Ведь Билли был его солдатом,
Ох Билли был бы... (с) Агест

    Будущее – уверенное, алмазное, нерушимое с его шестнадцати лет – на поверку оказывается хрупче человеческой кости, рассыпается осколками, режет руки впивающими в ладони ногтями, плавит мир, расплывающийся перед глазами. Рикард запрещает себе думать, запрещает осознавать, запрещает все что угодно, кроме как смотреть глазами шикигами, охотится на новую жертву – на Антонина.
    Рикард знает Тони не виноват, Тони такая же жертва очередной игры Тома, самоуверенной, дрянной игры, в которую он все-таки доигрался . Но Лестрейнджу нужно победить, так или иначе, и он переплавляет боль в ярость: «Это твоя вина, ты стоял рядом, ты не справился, ты должен был его защитить!» Сейчас убедить себя в этом так просто. Даже слишком.
    Шикигами удается зацепить Тони, и оставить на нем  тонкую темную пленку со своим бумажным сердцем, он стремится подобрать ближе, перехватить руки, заблокировать возможность двигаться, но эбеновую плоть разносит на куски всплеском стихийной магии.
    Только для того, чтобы за пару мгновений возродится снова из бумажного сердца, зацепившегося на ткани у лопатки Тони. Оплести руки, блокируя даже возможность двинуть пальцами, почти заключить в себя, и пройти сквозь барьер – сквозь чужое заклинание, разрушаясь с единственным сделанным шагом, от воздействия вплетенного хлыста. Бумажка надрывается, но чудовище успевает почти выплюнуть Долохова наружу, отвесить длинным и уже начавшим разрушаться щупальцем ему пощёчину, и прохрипеть что-то вроде «прохваливай» - не приспособленным для нормальной речи ртом. Оно рассыпается растворяющейся в воздухе темной пылью вместе с тем, как сгорает бумажный человечек, и Рикард открывает глаза, пытаясь снова вернуться в свое тело и понять, почему все так болит.
    Боль отлично отрезвляет, и он медленно – словно глубокий старик – и осторожно поднимается на ноги, чтобы осмотреться среди этой разрухи и ада стонущих тел. «Надеюсь он убрался… скотина…» - отстраненно думает Лестрейндж.
   Он вообще старается думать, о чем угодно: о том, что нужно сделать, что говорить аврорату, когда они будут тут толпой - а до этого момента остались считанные мгновения – о том, как будет мстить, кроме случившегося. Может быть он все еще не до конца осознал произошедшее, и пытается рассматривать это как очередную выводящую из себя выходку.
    А может быть у него истерика: Рикард не может этого отрицать. «Раз, два, три, дышим, действуем, не думаем…»

+6

18

Мерлин, храни казенные защитные артефакты и тех, кто их придумал. Грюм обычно пренебрежительно зовет их «побрякушками», но при этом не расстается с ними даже в нерабочее время, а тому, кто проявляет безразличие к собственной безопасности, лично голову бы открутил, все равно, как видно, лишняя деталь. Именно эта вещица позволяет ему сохранить здоровье и жизнь, когда Долохов мечет громы и молнии. Хорошо, что и до участницы дебатов он пока не добрался.
Ну, ну, подъем, я что, еще и тебя таскать должен?! Быстро! — рычит он на хит-визарда, когда удается подобраться к нему и мисс Дженкинс. — Давай, давай, даму на плечи и вали отсюда, — Аластор буквально вздергивает оглушенного, но, к счастью, пребывающего в сознании мужчину на ноги. Тот скорее машинально, чем осознанно помогает подняться Юджине. Аврор торопливо сует им в руки второй эвакуационный порт-ключ. И снова в Мунго. Колдомедикам сегодня снова привалило работы, но ничего, пусть радуются, что это не аврор Грюм собственной персоной, который начинает буянить, стоит ему только прийти в сознание.
Когда те, чью безопасность он обязан был обеспечить, наконец-то оказываются вне зоны поражения, магу удается окинуть быстрым взглядом поле боевых действий. Картина неутешительная. Хит-визарды оть и старались организовать отход, судя по телам, оставшимся на креслах и просто в проходах, уйти удалось не всем. Ему не хочется думать о том, сколько погибших среди зрителей, скоро об этом подумают за него. Их, жертв обстоятельств, жаль больше всего. Долохова нужно призвать к ответу, даже если он был не в себе.
Грюм не вмешивается в то, что происходит между сторонниками погибшего Риддла. Всех, кто остался сейчас в его поле зрения, он помнит еще со школьных времен. Отчасти он их понимает: ему уже приходилось хоронить друзей и сослуживцев. Правда, он не устраивал при этом побоище и не готов оправдать его ни при каком раскладе.
Завидев патруль, наконец появившийся со стороны дальних рядов, Аластор, постоянно оглядываясь на остатки трибуны, торопится к ним. Доложить обстановку хотя бы в двух словах — такой же его долг, как и огородить кандидатов: вроде бы никто не ставил ему это в обязанность, смена закончилась, шел бы ты домой, но нет, куда уж там.
Задержать Долохова за нападение на присутствующих, Мальсибера и Лестрейнджа — как свидетелей, — торопится сообщить он, как только появляется в зоне слышимости патруля. — Скримджер забрал убийцу кандидата, двух кандидатов отправили в Мунго. 
И снова оглядывается через плечо.

+4

19

Забавно, что лучше всего понимаешь не того, кто переживал то же самое, что пережил ты и даже не того, кто пережил что-то вместе с тобой – о нет. Лучше всего понимаешь того, кто пережил сходное с тобой – только ему было хуже.
Эдвард никогда не был легилиментом от рождения. Да, у него были серьезные ментальные способности, только никакой фоновой, «природной» как ее еще называли, способности у него не было. А вот у Тома Риддла – была.
На самом деле, они по-настоящему сблизились именно в тот момент, когда оба уткнулись в своеобразную планку – ментальной магии можно было учиться в одиночку только до определенного предела. Незаметно на других – тоже только до определенного предела. В конце концов, магия, которая предполагает взаимодействие двух сознаний, рано или поздно ставила перед фактом – в одиночку в ней не станешь лучшим. Что думал по этому поводу Риддл было не ясно – и как он собирался бы решить этот вопрос, не подойди к нему в какой-то момент Эдди Мальсибер с книгой и не спроси «а не мог бы ты помочь мне» так, словно дело шло о типичном домашнем задании по трансфигурации, где каждый из них всецело признавал за Риддлом безукоризненное мастерство.
И, наверное, именно тогда они действительно узнали друг друга – сложно не узнавать, если у тебя в голове копается пытливый ледяной разум (ближайшая ассоциация: прямо пальцами перебирает теплые извилины). Ну и когда сам неожиданно попадаешь в вихрь чужих равнодушных мыслей (потому что окклюмент, как они выяснили опытным путем, из Риддла был так себе; тому даже пришлось создавать абсолютно новую собственную тактику работы с сознанием, чтобы не оставаться беззащитным).
И если у Эдварда была всегда проблема одна – влезть в чужой разум, потому как это, в конце концов, не книжку с полки взять, а мысли – это не текст, а скорее, образы и ощущения, то у Тома проблема была совсем иного рода – контролировать то, куда он, собственно, лезет.
И сейчас Эдвард как никогда понимал, что за проблема была у его товарища на заре их юности.
Это все отдача от магии крови – между ними слишком глубокая связь, которую менталист-Эдвард как раз в этом плане и укреплял – и использовал. При должной степени концентрации он в принципе мог устроить между ними что-то вроде общения.
Эдвард почти наяву слышит, как Эйвери обзывает его идиотом, напоминая, что магия крови, особенно на таком мощном уровне, как их побратимская связка, совсем не поле для экспериментов, и вообще Мальсибер, должно быть, окончательно потерял голову.
Эти в целом шумные, довольно глупые и неуместные мысли – якорь, который помогает Эдварду прийти в себя и начать, наконец, соображать.
Потому что панически отцепляясь от разума Тони он совершенно неожиданно потерял собственный фокус контроля и влип в чувства и мысли всех остальных.
В частности, в Рикарда. В первую очередь – в Рикарда.
И если ему самому должно быть больно (он все еще не чувствует ни боли, ни ужаса, ни панической беспомощности, слишком концентрируясь на деле) – то Рикарду не просто больно. Эдвард вообще поражается тому, что у Лестрейнджа в принципе хватает сил двигаться, что-то говорить, колдовать и, наверное, даже дышать.
Эмоциональный диапазон у Мальсибера, в принципе, немногим больше, чем у Тома – чем был у Тома, Эдди. Мордред, как странно даже в мыслях говорить, что Риддла больше нет.
Его не может не быть.
И все же, Эдвард приходит в себя в тот момент, когда это необходимо.
Он мысленно радуется тому, что у Долохова хватает остатков адекватности (адекватности, о чем вы, он безумнее мартовского зайца) сбежать куда подальше* - это, в конце концов, не такая страшная проблема сейчас. Ближний круг займется – и вот повод не дать остальным погрязнуть в панике и черной меланхолии.
Пока есть дело – это дело выиграет им время, немного времени на то, чтобы хоть как-то уложить в сознании тот факт, что Том…
Их Лорд мертв.
«Да последний же враг истребится – смерть».
Последний враг… неистребим, Том. Прости.

Трибуна разрушена, полно трупов, барьер с мясом содран всплесками магии – аппатировать все еще нельзя, но хлыст уже не вредит, его смертельная магия рассеялась. Авроры появляются ни раньше, ни позже – Мальсибер только успевает оценить обстановку и, схватив за плечо, вытащить Рика наружу.
Не церемонясь ни секунды он вызывает домовика из лондонского дома, благодаря Мерлина за то, что когда-то в прошлом его семья решила обосноваться в столице. Иначе он не знал бы, что и делать.
- Иви, мистера Лестрейнджа в поместье мистера Лестрейнджа, - он не доверяет тому, как Рикард аппатирует отсюда, он и себе не доверяет в этом вопросе сейчас. Рука на плече Рикарда у него тверда, но вторая трясется как от лихорадки. – Ровену потом тоже туда приведи. Немедленно, - приказывает он и еще крепче сжимает плечо друга. – Рик. Рикард. Иди домой. Там… - он не знает, как сказать, что там Том, тело Тома, и там нужно быть именно Лестрейнджу – до всех остальных. Пусть у него будет время, еще хоть немного времени. Сейчас аврорат – это не то, что им нужно. Совсем.  - Иди. Сейчас.
Эдвард ненавидит пользоваться служебным положением, но теперь это неважно – ничего, по сути, уже неважно. Но нельзя все взять и бросить. Это дело не принадлежит ни одному из них.
Но об этом – потом, пожалуйста. Он просит самого себя собраться и быстрым шагом бросается к аврорам.
- Эдвард Мальсибер, отдел Надзора, заместитель начальника, - здоровается он твердо, пожимает старшему аврору руку. Они незнакомы, но в лицо его знают несколько авроров из группы, это благо. – У мистера Лестрейнджа нервный срыв. Я отправил его домой, под свою ответственность, - он сам выглядит, наверное, паршиво, раз они так смотрят. – Воспоминание, - он трансфигурирует из платка флакон, прикасается к виску палочкой и вытаскивает интересующее, сбрасывает его, без колебаний отдает аврору. Благо, что воспоминания не передают чувства, не передают внутренние ощущения, не передают детали магии, если она такая как у них. – Мистер Лестрейндж применял магию оммедо, вызов шикигами. У него, вероятно, сейчас еще и магическое истощение на этой почве, практика очень энергоемкая. Применялись также щиты, мной и им. Я использовал Инкарцеро и… легилименцию, мы с Антонином… Долоховым, - поправляется он резковато, - пересеклись взглядами. Я попытался его вырубить, не получилось. Рикард пытался его поймать с помощью шикигами – аналогично, без толку, - он рад, что выглядела их драка именно так, потому что Рик и впрямь пытался поймать. Не стоит аврорам знать, что Лестрейндж понял бесполезность этого занятия и дал Тони сбежать. – Я готов сейчас дать показания как свидетель. Но мистер Лестрейндж сейчас не в состоянии говорить, господа. Пришлите ему повестку, я лично приведу его в назначенное время.
Вдох, выдох, Эдди. Будем надеяться, что авторитета хватит. В любом случае, даже если не хватит – у Рика есть несколько часов, которые аврорат потратит на разбирательства по делу. Но по-хорошему – они должны это сожрать. Он очень охотно пошел навстречу следствию. Если же заупрямятся – о, можно и поскандалить.
Эдвард чувствовал необходимость защитить Рика. Сейчас – хотя бы Рика.
Если уж Тома он не смог.
«Да последний же враг истребится – смерть».
Слишком глупо было.
Слишком.

*согласовано с Антонином

Отредактировано Edward Mulciber (2017-06-12 00:33:11)

+4

20

... Теперь земля воистину пуста. Есть время танцев на крови, есть время для поста.

Наверное ничто не могло пробиться до Антонина сейчас, когда внезапная легилименция оглушила, заставила совсем потерять контакт с внешним миром разваливающихся конструкций, аморфных пятен, фантастических щупалец... лучше всего в этой пустоте слышался отголосок какого-то спора, кажется Эйвери... кажется с Мальсибером...
Нет, лучше всего слышится ярость Рикарда - возможно из-за давно заключённого сепаратного пакта...
Или из-за того, что сам Рикард опасно близок по состоянию, волне, окраске...
Это вот «Это твоя вина, ты стоял рядом, ты не справился, ты должен был его защитить!» прилетает оплеухой почище всяких эбонитовых монстров. Возможно потому, что оно идёт изнутри. Возможно - потому что сказано голосом Антонина. Или потому,что это - его собственные, а вовсе не Рикарда слова.
И, вероятно, только это вообще может сдёрнуть его с места.

Заблокировать всё, потому что незачем больше...
...незачем больше - ВСЁ
[AVA]http://sa.uploads.ru/t/lVOeu.gif[/AVA]
Портключ ложится в руку сам, вообще всё дальше происходит совершенно само - сменить координаты на ЛЮБЫЕ
активировать

Отредактировано Antonin Yu. Dolohov (2017-06-14 12:10:07)

+3

21

[AVA]http://sg.uploads.ru/PhUbz.jpg[/AVA]Мастерское: при 800 находящихся 383 пострадавших от выброса стихийной магии и заклятия вплетенного в барьер, а также давки и паники, из которых:
1.  249 - ранения средней тяжести и легкие, включая Лестрейнджа и Мальсибера,
2. 82 - тяжелое состояние, включая Руфуса
3. 52 убитых, включая Риддла, которого убил не Антонин и телохранителя убийцы, которого он лично убил.

Всех жертв на данный момент еще не посчитали, но поле боя представляет собой чудесную картину.

Долохов ушел через порт-ключ, разминувшись с несколькими группами авроров буквально на пару секунд

Но мне не страшно, мне все равно,
Закрыты глаза.
Я умер восемь минут назад, (с)

    Рикард смотрит сквозь людей, не слишком осознавая, что происходит. Он отрицает происходящее. Все, кроме руки Эдварда на своем плече. Привычное чувство: в конце концов тот был с ним всегда, с самого детства. Постоянность – признак мастерства. Глупые мысли – признак не желания думать о том, о чем думать необходимо.
   Стоять на правой ноге больно, и Рикард переносит вес на левую.
   Эдвард уже распоряжается, разговаривает с людьми в аврорской форме. Рикарда выводит из забытья собственное имя, и он повторяет про себя все сказанное, жестом запрещая домовику выполнять приказ.
Я вполне способен отвечать за себя, Эдвард, спасибо, – голос звучит тихо и безэмоционально, – Здесь есть врач? Кажется я вывихнул лодыжку. А может быть сломал... я не уверен. Как только я смогу ровно стоять на ногах, я если позволите сообщу сыну, что ему стоит вернуть... – он запинается, набирает воздуха, смаргивает, – ...тело мистера Риддла... Оно ведь... как это называется... – сейчас в его голосе действительно проскальзывают истеричные нотки, – ...улика? Ладно, не важно. Простите. После я буду в полном распоряжении департамента магического правопорядка и отвечу на все ваши вопросы, – он неосторожно ступает на правую ногу, шипит от боли и почти падает, но успевает опереться на Эдварда. Они встречаются взглядами, и Рикард старается думать громко как никогда, так чтобы его побратим услышал: «Они не получат его тела! Мне нужен Макс и его алхимия для фальшивки. В течении пятнадцати минут. Что будем делать?»
   Мысль о том, что бы доверить Тома – то, что осталась от Тома – ввергает его в бешенство. И Рикард снова начинает соображать. Думать. Отсекать происходящее. Да, он полностью магически опустошён.
Позвольте, присяду, – Рикард опускается на один из стульев, и достает записную книжку, – Отправлю с домовиком записку сыну, и он доставит тело. Наверное, сразу в департамент? – он набрасывает записки, сразу две – Рудольфу и Максимилиану – сейчас он не в состоянии защитить их чарами – сил действительно не осталось. Но его собственный домовик – видимо спасибо сыну – уже тут. А ему можно их доверить.  Первый должен найти тело на замену, второй придать ему нужный облик, чтобы трансфигурация тела не развеялась до похорон. На максимальный срок.

+3


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Законченные флешбеки » Постойте! Мы же не того похоронили!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC