картинка

Marauders. Brand new world

Объявление

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Законченные флешбеки » Истина в тебе


Истина в тебе

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

ИСТИНА В ТЕБЕ


закрытый эпизод


http://sf.uploads.ru/t/97wc6.png http://sd.uploads.ru/t/rWv3b.png
http://sg.uploads.ru/t/i7Lry.gif http://sh.uploads.ru/t/RP5Gr.gif

Участники: Эдвард и Ровена Мальсибер

Дата и время: сентябрь 1951 года, вечер

Место: дом в Лондоне

Сюжет:
Когда все заходит слишком далеко – тяжело удерживать маску напускного равнодушия. И тогда она против воли слетает с лица и падает к ногам, разбиваясь на множество осколков, через которые нельзя перешагнуть с гордо поднятой головой, не ощутив щемящей боли. 

Отредактировано Rowena Mulciber (2017-06-16 11:58:04)

+1

2

Крупные капли дождя барабанили по тонким стеклам окон в доме, будто бы намеревались разбить их на множество мелких острых осколков, а затем стекали, оставляя короткие дорожки, так некстати напоминающие слезы. Сильный ветер за окном делал сквозняки в коридорах еще ощутимее, заставляя хозяйку дома лишний раз невольно поежиться. Он обволакивал ее тонкие щиколотки, выглядывающие из-под юбки платья во время шага, будто бы не пуская женщину к источнику тепла, находившемуся в гостиной.
Миссис Мальсибер прошла вглубь комнаты, на ходу снимая домашние туфли, и, устроившись на пушистом ковре у камина, подоткнула под себя ноги, отложив обувь в сторону, а ухоженные пальцы аккуратно придерживают бокал за его тонкую ножку. Ровена хотела быть чуточку ближе к пламени – единственное, что способно было согреть ее в этот холодный день.
Вот уже несколько дней подряд она не разговаривала с Эдом, ограничиваясь лишь несколькими словами за завтраком и скупым поцелуем по возвращению домой. Не так давно, коснувшись мягкими губами его гладковыбритой щеки, женщина впервые вдохнула чужой запах, присутствующий на его коже. Сладкий, немного приторный аромат чужих духов будто окутал сознание Ровены, никак не желая выветриться. Она ощущала этот аромат изо дня в день, находясь рядом с мужем, затем – вдали от него. И совершенно ни ко времени его существование  всплывало в памяти в момент их близости.   Женщина допускала мысль, что Эдвард ищет развлечений на стороне. Даже если супруг и изменял ей, то при всей своей наблюдательности Ровена не замечала этого. Слухов до нее никаких не доходило. А потому и разговоров, хоть как-то касавшихся этой темы, она не заводила, придерживаясь принципа: грязь в супружескую постель не тащит и ладно. Но сейчас все было иначе. Ей казалось, что благоверный намеренно не скрывает таких мелочей, как чужой аромат или какие-то другие следы неверности, тем самым унижая собственную супругу. И, сам того не замечая, порождал равнодушие в ее сердце. В такие моменты Ровена думала, что сойдет с ума. Тогда она считала себя лишней в этом доме. Она бродила по пустым широким коридорам подобно призраку, не в силах сосредоточить свои мысли на чем-то другом. И тогда даже дом казался чужим. Чужим и слишком большим для них двоих. Все чаще и чаще ей хотелось встретиться с Рикардом, прильнуть в его теплые объятия и просто молчать, ощущая рядом единственного близкого ей человека, ни разу не причинившего ей боль. Но раз за разом Ровена откидывала эти мысли, не желая выносить ссоры за пределы дома. А если старший брат еще и узнает об этом (а он обязательно узнает, учитывая, как быстро распространяются сплетни), то мужу придется не просто. Этого Ровена допустить никак не могла. Женщина не единожды пыталась начать разговор с супругом, но каждый раз откладывала и откладывала его. Вот только последнее время внутреннее беспокойство разрасталось. И она поняла – дольше откладывать нельзя.
Женщина легко покачала бокал, наблюдая за тем, как плещется рубиновая жидкость, как отражаются блики огня на тонких стенках бокала. И пригубила вино, ощутив терпкость на языке, а  взгляд ее по-прежнему был прикован к языкам пламени, диким танцем пляшущим в камине. И Ровена сделала еще один глоток. На этот раз – побольше, в надежде потушить огонь, полыхающий в глубине ее души. Вот только эффект был иным: вино лишь разжигало пламя. Шаги, которые она не могла не узнать, раздались из-за спины, выводя ее из раздумий. Она не сразу услышала их. И заметно напряглась. Женщина аккуратно отставила бокал в сторону. Еще какое-то время назад, она бы встретила Эда теплыми объятиями и с улыбкой на лице. Но сейчас ей было противно осознавать, что ее заботу заменили неизвестно на что. Или известно?
– И долго еще это будет продолжаться? – вопрос, волновавший ее последнее время, наконец, был озвучен. – Как долго ты будешь унижать меня подобным образом, Эдвард? 
Эдвард. Слишком официально прозвучало его имя. Ровена всегда предпочитала обращаться к мужу «Эдди» находясь наедине или просто «Эд» – в более-менее формальной обстановке. Она чуть повернула голову в сторону, давая понять, что желает услышать ответ на вопрос. Но даже не взглянула на мужа, не потому что не хотела видеть его. Нет. Она не желала наткнуться на новые доказательства присутствия другой женщины в его жизни. Нет – теперь уже в их жизни.    

Отредактировано Rowena Mulciber (2017-06-17 14:41:14)

+5

3

Практически каждую ночь Эдварду снится один и тот же сон. Он держит свою прекрасную супругу за руку – и видит, что буквально на глазах на ее прекрасном запястье вздуваются мелкие оспинки, их становится все больше и больше. Он переводит взгляд на собственную руку – и та покрыта оспенными язвами, так похожими на чешуйки.
Он просыпается в этот момент и долго лежит неподвижно, стараясь унять колотящееся сердце. Как глупо. Его родители – в принципе не такие уж старые, не такие уж слабые маги – за две недели сгорели как спички. Так бывает, верно. Но почему-то каждый надеется, что так бывает не с ним.
Дом под Бристолем в каком-то смысле похож на склеп – там проведена дезинфекция, наведен порядок – только Эдвард все равно никак не может заставить себя туда переехать. Позже – думает он каждый раз. В конце концов, сначала нужно переступать порог этого дома без дрожи. Он еще не может. Еще рано.
У них, по большому счету, есть все время этого мира – по крайней мере, до появления старшего сына. С этим Эдвард хотел повременить и раньше – а сейчас уж тем более. Ему пока не требуется сын, наследник. И, что ни говори, он не чувствует себя способным быть иным отцом нежели его собственный. А такого отца ему для своего ребенка не хочется.
Жизнь начинает отбивать новый, звонкий ритм – он теперь окончательно и официально глава семьи, их общее дело, наконец, обретает краски. А Эдварду хочется только отвлечься.
Он и не думал, что смерть отца повлияет так.
Маргарет Айвори совершенно не иллюстрирует ее собственную фамилию – она смуглокожа, темноволоса, движется легко, как бабочка – и она совершенно очаровательна. Она совершенно не леди – простушка, без намеков на ум более чем в бытовом плане. В ней нет степенности, в ней не совсем никакой элегантности – и, пожалуй, Эдвард не думал, что будет понимать Нотта. Тем не менее, он понимает – хотя всю жизнь считал, что подобные дамы для него слишком скучны.
Все начинается с того, что Реджинальд Айвори – умный маглорожденный политик и сукин сын, который мешает Риддлу как следует продвигаться в, собственно, политике. На арене и без Риддла хватает молодых да ярких, но этот Айвори явно имеет на Тома какой-то свой зуб. И как просто, оказывается, что у него есть очаровательная пустоголовая супруга, которой довольно легко крутить – ей хватает статуса женатого джентльмена, чтобы поверить в благонадежность.
Что же касается Эдварда, то он, пожалуй, крупно увлекается этой ее… пустоголовостью. С ней легко – она совершенно без двойного дна, да по сути – без любого дна. Она практически противоположна Ровене с ее крутым нравом (она, в конце концов, не магглорожденная глупышка) – любит дом, считает, что мужчина должен решать все сам, на ухаживания реагирует так, будто он собственноручно дает ей звезду с неба.
Эдвард всегда относился с некоторым отчуждением к мужчинам, которые женятся так таких женщинах. Но… Айвори примерно такой же, как он. Хитрый, верткий, молчаливый. И Эдвард понимает, почему он выбрал себе именно такую женщину.
Потому что хотел отдохнуть.
А так – она ему совершенно не интересна, потому Эдварду и было просто вскружить ей голову. Эта голова красива, верно. Но не более того.
В конце концов, он думал так, до тех пор пока не поцеловал ее.
Вопрос Ровены выводит его из размышлений, и Эдварж смотрит на супругу некоторое время, безэмоционально и медленно перебирая варианты, где он мог проколоться и куда уже улетела его репутация. Только после накрывает краткой паникой – и еще через миг Эдвард успокаивает себя тем, что нигде и никак точно не мог проколоться перед общественностью. Максимум – ему бы вменялась дружба с замужней дамой, только если он хотел вывести Маргарет в общество, он приглашал ее с супругом (а чаще и вовсе супруга) – и кто был виноват, что тот трудоголик?
Но это значило, что Ровена…
Эдвард испытывает безграничную усталость и вину. Он понимает умом – в супруги есть полное право требовать от него объяснений и извинений.
Но он не готов. Мерлин, он не хочет открывать ей душу. Никому не хочет. Он не может объяснить это себе, но доверяться кому бы то ни было… нет.
Ровена… - он тяжело вздыхает и опускается в другое кресло, трет глаза. Приказывает домовику подать вина. Дорогая супруга могла бы его отравить – имела бы полное право, также. – Я не хотел унижать тебя. Ни словом, ни делом. Я испытываю к тебе глубокое уважение, поверь мне, - «а еще я все еще влюблен в ту потрясающе темпераментную барышню, с которой я познакомился в Европе – в тебя. Но не сейчас, дорогая, я не готов». – И я понимаю твои претензии… Мне нечего сказать в свое оправдание.
Да, я могу сказать только «я хотел пустить все на самотек, и чтобы это решилось как-нибудь само». Чудно, Эдди.

+3

4

Ровена все-таки разворачивается полубоком и поднимает взгляд на мужа, успевшего устроиться в одном из кресел. Сейчас, в полумраке большой гостиной, Эдвард казался чуть старше, чем обычно. Плечи его будто бы стали чуть шире, а взгляд – выразительнее. Тени, что легли на его лицо, выражали усталость, а тяжелый вздох – будто подтверждал состояние мужчины. Где-то на подсознательном уровне женщина понимала, что это лишь игра воображения, но взгляда – не отводила. Ровена невольно залюбовалась Эдвардом, на какие-то секунды, позабыв причину, побудившую ее дождаться мужа, а не прямиком отправиться в холодную постель. В такие моменты ей меньше всего хотелось давить на благоверного. Хотелось просто позволить ему отдохнуть после рабочего дня, как позволяла много раз до этого. Но не теперь – все изменилось. В том числе и они оба. А потому – внимательно слушает супруга, вникая в каждое слово.
Будь она в другом положении, несомненно, поверила бы, не позволяя себе усомниться ни в муже, ни, уж тем более, в его словах. Но сейчас... сейчас все казалось гнусной ложью, выслушивая которую хотелось прижать ладони к ушам. Но вместо этого она едва заметно прикусывает нижнюю губу, дабы не прерывать мужа на полуслове. Но, когда речь заходит о доверии – промолчать не получается:
– Поверить тебе? Эд, ты серьезно? – не повышая голоса, переспрашивает Ровена, не скрывая разочарования. Она подхватывает свой бокал и встает с пушистого ковра, и, не торопясь,  направляется в сторону кресла, которое занял муж. – Ты даже не пытаешься скрыть присутствие другой женщины в нашей жизни, Эдвард, – она протягивает ладонь к нему,  большим пальцем руки касается его шеи и стирает небольшой след, оставшийся от яркого, слишком вульгарного цвета, как считала сама Ровена, помады. И не без брезгливости растирает ее между пальцами. – По-твоему это уважение? – спрашивает она, поднимая взгляд таких же, как у него серо-голубых глаз. – Ты ведешь себя так, будто бы меня и вовсе нет рядом. – Она не упрекает, а констатирует факт. – И тебе нечего сказать в свое оправдание. – Качает головой, не желая принимать слова мужа за действительность. – Ты противоречишь себе же!
Материализовавшийся из воздуха домовик невольно заставляет миссис Мальсибер перевести взгляд на преподнесенный бокал вина, который тут же перекочевал в руки хозяина. А сама Ровена уже отворнулась от мужа и сделала глоток из своего бокала.
– Приготовь горячую ванную, – ничего более не уточняя, бросает она домовику до того, как тот успел исчезнуть из виду, оставив после себя легкий хлопок. 
Это не тот Эдвард, которого она узнала еще в Европе. Не тот, к которому успела привязаться. Он не позволял себе опускать руки, что бы ни произошло. И научил этому Ровену. Но супруг сильно изменился в последнее время. И Ровена знала почему. Но не думала, что это затронет мужа настолько сильно. Впрочем, стоит ли искать хоть какие-то оправдания его поведению? Нет! Не нужно.   
Сейчас Ровена испытывает до боли противоречивые чувства. Ей хотелось обнять Эда так сильно, как только она могла, словно уберегая своего мужчину от невзгод, внезапно свалившихся на них. Разделить с ним боль и печаль, которые он надежно удерживал в себе. И те моменты радости, которые все-таки не обходили их стороной. Но Эд и представить себе не мог, как его супруге хотелось отплатить ему той же монетой. Чтобы он испытал то же, что впервые почувствовала когда-то она. Но будет ли это тревожить его так же, как тревожит ее? Вряд ли.
– Ты изменился, Эд! – она снова возвращается к камину. Но на этот раз не садиться на ноги, а немного выставляет их вперед. – Чего же мне ожидать в следующий раз?
Кажется, она не хочет знать ответ на этот вопрос, ожидая услышать худший из вариантов.

+3

5

Глупые люди прекрасны. Они верят на слово, они воспринимают реальность так, как видят, они не ищут подвохов, они верят тому, что им говорят.
Эдвард Мальсибер с самого детства имел стойкое предубеждение к глупым людям, да и к глупостям, которые делают умные люди – тоже. Неоднократно в юности он молчаливо (и очень редко крайне шумно) удивлялся глупостям, которые творили вроде бы умные люди, его друзья и товарищи.
И вот он сам сейчас делал удивительно глупую вещь. Точнее, эту глупую вещь он уже сделал одну, а сейчас делал другую. И, что поразило его более всего, он чувствовал невыносимое раздражение, когда его жена – умная ведь женщина – не проглотила его глупые отговорки и бесполезную по сути ложь, полную нестыковок. Надо же. Вот как чувствует себя обычный человек, которого он ловит на неувязках и лжи во время разговора. Не самое приятное ощущение, если честно.
Эдвард смотрит на то, как жена возмущается, а думает о том, что она выглядит усталой. Усталой, разочарованной и злой. Он сам устал – устал и, пожалуй, раздавлен, но разочарование в глазах Ровены словно выбрасывает его из толщи вод равнодушия. Он не знает, что это за чувство, а когда жена стирает чужую помаду с его шеи, он машинально трогает свою кожу там, где прикасался ее палец.
Его супруга в нем разочарована, она выглядит расстроенной, а Эдвард думает, что ее серо-голубые глаза никогда еще не выглядели такими темными. Усталыми, расстроенными.
Его Ровену явно задело это все сильнее, чем он думал. Сильнее, чем он допускал. И… и, пожалуй, это целиком и полностью его вина. Эдвард задумчиво катает между ладоней, не говоря жене ни слова и даже не глядя ей в глаза.
У него есть такая особенность, он знает – он совсем не понимает чувства других людей. Точнее, он понимает, догадывается, читает их легко – но только лишь если считает человека способным на настоящие, глубокие чувства. Достойным чувств – глубоких, настоящих. Друзья определенно, они были такими, он, в конце концов, не братался бы с ними кровью, если бы считал их людьми второго сорта. А Ровена…
До этого момента Эд на самом деле и не задумывался о своей жене в таком ключе.
Он помнит ее в свадебном платье, с вуалью, тогда он откинул ее, чтобы поцеловать, скрепляя их брак. И Эдвард увидел глаза своей вот-уже-буквально-через-пару-мгновений-жены – и эти глаза тогда показались ему совершенно непроницаемыми. Это, конечно, было обманчивое впечатление – потом, когда они танцевали свой танец, первый танец вечера, Эд немного покопался в мыслях Ровены, аккуратно и очень осторожно. Там не было ничего такого – никакого неприятия, никакого отторжения. Ей были приятны его руки на талии, ей было приятно, как он выглядит, как ведет ее в танце, что это – именно он… Но между ними не было никакого особенного огня, да и интереса друг к другу.
В принципе, Эдвард помнит и раньше, когда он спрашивал насчет свадьбы, не Рикарда, саму Ровену – не против ли она его кандидатуры, то она была не против. Но всего лишь «не против» - это тогда он не придавал подобному значения, а сейчас… Наверное, дело именно в этом. Он был «не против» Ровены, а она – Эдварда. Но это не значило, что они прекрасная пара.
В конечном счете, этот брак не так уж и отличался от помолвки Рикарда в пять лет, разве что… Европа.
Тогда, во время их поездки, Эдвард и впрямь не знал даже, о чем говорить со своей супругой. То есть да, нужно было начинать процесс зачатия наследника. Верно, наследники – самое важное для чистокровной семьи, отец провел с ним долгую и обстоятельную беседу по этому поводу.
Но Эдвард… он не слишком хотел наследников сейчас, да и через год тоже. И посвящать время скучным походам к достопримечательностям… Он, в конце концов, впервые вырвался в Европу, он еще не был главой семьи, у него сошла первая эйфория от работы, а это – его выстраданный отпуск на несколько месяцев. Он не хотел его тратить на скуку – на светские рауты с дорогой супругой, на «правильные» прогулки по историческому городу… Нет, безусловно, они сделали несколько дежурных вылазок в свет в Париже, даже покатались по реке, завтракали с видом на Елисейские поля, а ужинали с видом на Сену – только все это было невыносимо обыденно и скучно для Эдварда. Его не особенно трогала ни атмосфера, ни архитектура, хотя посмотреть и было любопытно. И якобы романтическая атмосфера не спешила его накрывать с головой.
Он не встречался глазами с женой в то время, точнее – не запомнил. Слишком уж не желал видеть так пустой кукольных интерес. Увидел бы он там ту же скуку, если бы пригляделся? Сейчас он осторожно предполагал, что да.
Нет, они не сидели на месте, а вечером в отель возвращались, чтобы смиренно исполнить супружеский долг. Не то чтобы у Эдварда тогда не было желания его исполнять – нет, Ровена была красива, она и сейчас оставалась также красива. Он хотел ее, он любил ее – как мужчина любит женщину, не более. Эд исполнял заветы отца от и до – только он был не согласен, что между ним и Ровеной только это. Только «мужчина и женщина», а не «сильные маги», «близкие люди», «соратники».
Да, Мальсибер, пожалуй, был тогда наивен. Но это желание, эта наивность – она никуда не делать. Только он думал, что удовлетворил это.
К концу их пребывания в Париже Эдвард не выдержал. В конце концов, он не мог не посетить катакомбы под Парижем, это невероятно сильное средоточие силы некромантии, эту Мекку для адептов темного искусства. Он не знал, как отделаться от жены – и в конце концов просто сказал, если хочет, то пусть идет. И Ровена пошла с ним.
Эдвард тогда повел себя… не слишком изящно. Он не обращал особенного внимания на супругу сначала, но потом, полностью поглощенный этим местом, его историей – он рассказывал, увлеченно, страстно, совершенно нетипично для себя. О магии, о магическом значении этого места. Он вел жену по жутковатым лабиринтам, полным останков от пола до потолка, подняв палочку, на которой ярко горел Люмос. Ее рука была в его руке. И, наверное, не так важен был сам момент, как возможность его разделить.
Разделить с Ровеной.
Когда они вышли, он повел Ровену не в чопорные кафе, чтобы выпить бокал вина, а в кабак на пристани, чтобы потанцевать, выпить портвейн и целоваться до утра в какой-то маггловской лодке. А потом, в весьма помятом виде, встречать рассвет на Елисейском поле, распивая шампанское, ловко стащенное вместе с целым блюдом устриц.
Тогда в глазах его жены были веселые черти – и, наверное, именно тогда он и увидел ее по-настоящему.
Исполнение супружеского долга теперь было не просто словами – Эдвард помнил Ниццу, в которую все приличные молодожены обязаны были съездить, и то, как он любил свою жену прямо в море, в лунной дорожке. Это, конечно, рождало несколько похабные шутки, безусловно.
И Прагу, и Вену, и Мадрид. Веселье и искры в глазах Ровены, его Ровены, многого стоили.
И когда они вернулись – он все равно старался сохранить эти искры. Подарки, шумные гулянья, интересный досуг. Он старался удивить жену. Потом это немного сошло на нет, много работы, много обязанностей. И тем не менее, этот ее взгляд… это было важно. Взгляд – и то, что они делали в постели. И на столе. И на скамье в саду. И на траве. И… и везде.
Только когда у Эдварда вылетела земля из-под ног – ему резко стало плевать на искрящиеся глаза Ровены. Он даже не осознавал, но он отказывал ей в умении понять и разделить горе. Почему? Только лишь потому, что она была женщиной? Либо потому, что до сих пор он не знал ее?
Ровена права в своих словах – он вел себя так, будто ее не было рядом, пытался забыться в другой женщине, лишь бы не… не объяснять то, что творилось внутри него. Не разбираться с тем, что он был другим человеком сейчас практически, с тем, что не мог выразить. С обидой на то, что Ровена не понимала сама. Это и было глупо. Он обижался на свою жену за то, что она не могла почувствовать и понять, но сам скрывал это как можно лучше.
Именно такую глупость и нелогичность он нещадно высмеивал в других – а теперь был полон ею и сам.
- Ты права, - хрипло отвечает Эдвард и, не тронув вино, ставит его на каминную полку, встав из кресла. – Ты во всем права. Я повел себя как идиот. Эта… эта женщина… она… Между нами ничего не было. Да, она… - он трогает свою шею так, будто там след от удавки, - Она была заданием. Я хотел добраться до дел ее мужа, я добрался. Просто она.. Ровена, она такая… простая. Ей не нужно ничего объяснять, она… - он трет переносицу, и сам понимая, как жалко звучат его оправдания. – Она – не ты, Ровена. Она простодушная и светлая, с совершенно пустой головой. Это… бегство от проблем, - характеризует он в итоге всю ситуацию и замолкает, закусив губу. Помотав головой, Эдвард заставляет себя опуститься радом с женой и с неожиданной робостью коснуться ее руки. Несмотря на камин, рука Ровены холодна. Эдвард хмурится, накрывает ее ладонь своей, берет в свою, в обе ладони. Трепетно целует ей руку. Это не просто жест вежливости.
- Я не прошу извинения. И не сожалею на самом деле. Я вижу твое разочарование. И сам разочарован в себе не меньше. Повел себя как идиот, - он сжимает ее руку в своей. – Та женщина ничего не значит для меня. Ты – значишь. Я не хочу видеть в твоих глаза разочарование, - он переплетает их пальцы. Но он все равно… раздражен. Он чувствует себя одиноким и брошенным. И это будит злость. – Но и я… Зол на тебя, - все же говорит он и встречается взглядом с Ровеной. – Ты оставила меня одного с этим всем. И… - он мрачно усмехается, признавая, качает головой, - и я не справляюсь, Роу, - для него момент откровенности и искренности – нечто чужеродное. Он не умеет так, ему тяжело так. И поэтому его слова получаются жестче, чем хотелось. Много обиды. Он даже не думал, что настолько много.
Но он не играет сейчас. Такое чувство, словно он обнаженный и в постели с женщиной в самый первый раз, совсем не знает, что делать. Только еще хуже.

+3

6

Ровена смотрит в такие же, как у нее серо-голубого цвета глаза, и молчит. Но не из-за того, что ей нечего сказать. Нет. Она как раз-таки сказала бы многое. Но слова не торопятся слетать с приоткрытых губ, а тело словно немеет под обманчиво-теплыми прикосновениями одновременно таких родных и чужих рук, к которым всегда хотелось прикоснуться мягкими губами, оставляя невесомый поцелуй на линии жизни. Да и сейчас, надо признать, ей хотелось этого не меньше, хотя бы затем, чтобы забыть обо всей этой грязи на какое-то время. И только сейчас женщина осознает, как привязалась к этому человеку. К человеку, который помог ей раскрыть себя. Который изменил ее, помогая по-другому взглянуть на привычные вещи. И, сам того не понимая, пробуждал в ней чувства, наполняющие тело силой изнутри, заставляющие ее ощущать себя настоящей. Она была благодарна мужу за то, что он всегда был рядом с ней. Был. Когда-то. Но не сейчас.
Как бы Ровене хотелось сказать, что она верит Эдварду. Сказать, что она верит в него – это куда важнее. Прижать к своей груди и заверить, что все у них будет хорошо. Что все наладится, стоит лишь немного подождать. Что вместе они выдержат куда большие испытаний, которые по воле Судьбы выпадут им на жизненном пути. Ведь главное – поддержка. Не так ли? Не любовь, которая либо пройдет, оставляя после себя лишь сладкий привкус счастья на губах и тяжелое чувство на сердце, либо перерастет в искреннее уважение, что встречается довольно реже. А поддержка, которая, так или иначе, нужна каждому из нас. И особенно в такие моменты жизни. Но она не станет говорить этого. Не станет заверять его в этом, потому что в один момент сама перестала верить в свои слова.
Это конец? Каждый раз спрашивала себя молодая женщина. Спрашивала и надеялась на то, что Эдвард в один момент разубедит ее в этом. Скажет выкинуть из головы подобные глупости, как не единожды делал это, и докажет несколькими отточенными до дюйма движениями. Но время шло, а однозначного ответа Ровена так и не получила. И это угнетало. Губы ее теперь все реже изгибались в искренней улыбке, а глаза – и вовсе стали серыми и тусклыми. Желание изменить что-то, постоянно терялось среди беспорядочного хода мыслей. И так раз за разом.
Едкая горечь разливается в груди и настигает сердца, безумно колотящегося о ребра, когда Эд описывает другую женщину. Описывает так, что от обиды невольно наворачиваются слезы на глаза. И Ровена прикрывает веки, не желая выставлять напоказ свои слабости – это никому из них не надо. Только сжимает губы в тонкую полоску. Роу не желает слышать, что эта особа была лишь успешно выполненным заданием, потому что убеждена, что все это ложь: от начала и до конца. Эдвард попросту увлекся ею и не желает признаться в этом даже самому себе. Только ли увлекся? А, быть может, дело обстоит еще хуже?
Простодушная и светлая... слова крутятся в сознании, вызывая лишь тошноту. Именно таких женщин Эдвард и избегал всю жизнь. А тут выходит все наоборот. Ей так и хочется спросить о том, почему он не женился именно на такой, но сама прекрасно знает ответ: с такими просто развлекаются, хорошо проводят время, а женятся на других. На таких, как Ровена. Статус – вот что куда важнее. Статус и положение в обществе.
Ревнивый мрак сгущается над нею. Кровь закипает и быстрее бежит по венам. Она немного разворачивается в сторону. Прикладывает много усилий, чтобы аккуратно вынуть ладонь из его теплых приятных рук. Ей неприятно от одной мысли, что совсем недавно он держал в своих объятьях другие руки. И, сама не понимая, что делает, она замахивается. Звонкая пощечина настигает его щеку.
– Да как ты смеешь сравнивать меня с другой? Восхищаться ею… Неужели ты действительно не понимаешь ничего? – она повышает голос, но до крика не доходит.
Ей надоело удерживать в себе чувства, рвущиеся наружу подобно свободолюбивому зверю, заточенному в клетку. Надоело умалчивать в те моменты, когда слова уже скребут глотку, желая вырваться вместе с каждый выдохом. Надоело быть бесчувственной куклой, коими обычно считают своих дам благородные мужья. Нет, которыми дамы позволяют видеть себя. Верно?
Бесчувственная кукла... Перед глазами возникает образ любимой куклы, которая куда-то была у маленькой мисс Лестрейндж: высокая, едва ли не с ростом с саму хозяйку, со светлыми кудряшками и большими голубыми глазами. Именно с этой игрушкой частенько сравнивал Рик свою младшую сестру. Тогда его слова воспринимались девочкой как нечто прекрасное. Сейчас бы они вызвали обратные чувства. Но тогда Ровена хотя бы ощущала искреннюю любовь и заботу брата, греющих не хуже согревающих чар. Сейчас женщина не ощущала ни того, ни другого от мужчины, для которого стала частью семьи, частью его Рода, частью его самого. Разве что пренебрежение по отношению к себе. Да и только. Ею пренебрегли. Ее предпочли другой. Более простой? Простодушной и светлой? Ха!
– Делай с ней что хочешь: обхаживай, води куда-то, спи с ней, – она нехорошо улыбнулась, едва сдерживая рвущийся наружу смех, – но не смей меня посвящать в это, Мерлина ради! Делай так, чтобы это обходило меня стороной. Я не хочу знать об этом!
Женщина нападает, потому что по-другому защититься не может. А лучшая защита - это нападение. Ровена чувствует себя неуверенно, потому что не успела родить Эдварду ребенка и закрепиться как «миссис Мальсибер». Она будто бы плавает на поверхности и не может ни за что закрепиться. И так уже четвертый год брака. А в последнее время – даже не старается, потому что видит, что ему это не надо. Зачем тогда ей это все?
Полными от обиды глазами она внимательно смотрит в лицо напротив, а ладонь ее горит адским пламенем. И это приводит в чувство. Под напором эмоций, она и не замечала боли в руке. И только сейчас, наконец, поняла, что сделала. И глаза ее расширились. Ровена прикладывает кончики пальцев к губам, не ожидая такого от себя.
– Я никогда не оставляла тебя – ты постоянно уходил от меня. И не пытался поделиться со мной тем, что так тревожит тебя. – Она убирает пальцы от губ и проводит ими по красным полосам, что остались на его щеке. И опускает руку. Ей и не нужны его извинения. Не нужны его жалкие оправдания. Ей нужен ее Эдвард. – Когда-нибудь я уйду, а ты не заметишь этого сразу. И тогда тебе ничего никому не нужно будет объяснять. А пока я все еще твоя жена.  
Наглая ложь. Никуда она не уйдет, даже если сильно захочет этого. И дело вовсе не в том, что некуда. А в том, что не к кому. У Рикарда уже давно своя семья, а других, поистине близких, у Ровены никогда не было. По крайней мере, пока. Уже не говоря о том, какой разразится скандал, как только все выйдет за пределы дома. Пожалуй, только это и останавливало женщину от необдуманного поступка, порожденного едкими, собственническими чувствами.
Она отворачивается от мужа. Выливает остатки вина в огонь и пламя вспыхивает в камине, на несколько мгновений осветив гостиную еще ярче. Оставляет пустой бокал на полу, а сама – встает с мягкого ковра. Подхватывает домашний туфли одной рукой, другой – подол платья и оставляет Эда одного, скрываясь в коридоре, погруженного в полумрак.   

Отредактировано Rowena Mulciber (2017-07-18 13:06:23)

+4

7

- Ровена, прекрати немедленно! – все же не выдерживает Эдвард и повышает голос. Впервые, пожалуй, за все годы.
Он не из тех людей, что кричат, он и не из тех людей, что проявляют чувства. Пожалуй, в глубоком и далеком детстве маленький Эдди мог быть шумным любознательным ребенком, но спокойный и дружелюбный нрав, а также воспитание, воспитание и еще раз воспитание начисто остудили в нем любые проявления эмоций и чувств.
Он всегда спокоен, даже в самой чудовищной и безвыходной ситуации он способен не переживать – собрать себя в кулак и думать головой, совершенно не реагируя на эмоции, подавляя их. Для подобного у него всегда есть время – потом, когда кризис проходит. Пожалуй, именно сейчас это и бьет по нему рикошетом.
Эдвард не из тех, кто проявляет характер, не из тех, кто проявляет недовольство. Он вообще «не из тех» - практически как тот человек, которому он всецелом посвятил жизнь. Риддлу тоже чужды человеческие эмоции, и он тоже совершенно не умеет их проявлять, хотя он вспыльчив как раскаленное масло, способное вспыхнуть неистребимым пожаром от малейшей искры. Эдвард же совершенно не таков – он какой угодно, только не вспыльчивый. И, пожалуй, именно это его и подводит.
В конце концов, он никогда не был душой компании как Нотт, не был заводилой как Розье, серым кардиналом как Рик… Они все, его друзья, еще в школе рьяно притягивали общественное внимание к себе, с ними не было скучно.
Эд был иным. Спокойный, увлеченный, целенаправленный и последовательный. Он никогда не отличался ни огненным нравом, ни вспыльчивостью, ни громким голосом, ни привычкой притягивать к себе внимание. Он отлично подходил для того, чем занимался всю жизнь – следил и наблюдал. И не проявлял эмоций.
Но Ровена – Роу была Лестрейндж, еще в школе она была хитрой и яркой заводилой, она была не похожа на своего брата, который вовсю готовился быть наследником семьи – и, пожалуй, более всего ценил в Эдварде постоянное спокойствие, в любой, даже самой страшной ситуации.
В конце концов, они потому и сошлись в такой крепкий тандем – знание друг друга с колыбели. Они приноровились друг к другу за годы, и потому Эдвард не замечал, что на самом-то деле нрав у его друга тот еще. Но Ровена… Пожалуй, потому что они с Риком и были дружны так давно, его сестра и стала в понимании Эдварда отличным, самым лучшим выбором.
И ледяные куклы высшего света искренне претили ему.
Он был большой идиот, он признал это Ровене сейчас. Большой идиот, искренне уверенный, что его жена ничего не поймет, не почувствует и не заметит. В конце концов, Лавиния была, признаться, совершенно бесчувственной и ледяной, идеальной леди.
И, пожалуй, он посмел думать также о Роу, своей жене. И хотеть вместо глотка сухого марочного вина нажраться дешевого фруктового портейна в подворотне. Только после отличного вина нет такого похмелья.
И постепенно похмелье наставало. И настигало.
Эдвард почти не замечает удара – Ровена бьет его не больно совершенно, в конце концов, ему есть чем сравнить. Ее глаза мечут молнии, она разгневана.
Ноздри точеного носа раздумаются от ярости, кудри встрепаны, глаза горят. Ее губы наливаются каким-то невозможным кармином, когда она бросает злые, обидные слова.
Ровена прекрасна – она словно греческая разгневанная богиня, еще немного и горстью кинет углями, превращая налету их в жалящие молнии.
Эдвард не может глаз от нее оторвать, когда вспыхнувшее пламя словно бы покорно лижет ей руки. Ровена права во всем.
Она далеко не дура – пусть Эдварду бесспорно и хотелось бы иметь глупую жену, но он потерял себя и ее куда быстрее бы. Он не хочет, чтобы Ровена была глупа, а это его детсткое нежелание делиться проблемами… Они и впрямь безумно детсткое, глупое.
Эдвард думает о раскаянии, а получается думать исключительно о собственной жене.
Ровена куда честнее его, Ровена говорит прямо. Он не научился этому за годы – точнее, все эти годы он старательно разучивался говорить прямо, оставляя полутона и намеки.
А правда в том, что довериться ему попросту страшно.
Ему страшно довериться жене с которой они делят супружеское ложе – потому как делить он будет не только лишь постель, но и жизнь.
В конце концов, у него немало примеров, где и речи быть не может о доверии.
Лавиния и Рикард – самый близкий пример, самый яркий пример. Том ненавидит Лавинию, Рикард безмерно предан Тому. Ни о каком доверии и речи нет.
Ни один из его друзей не может похвастаться супругой, которая поймет и разделит, которая сама будет рядом.
Эдвард мучительно не хочет подпускать Ровену близко – он из тех, кто избегает любой боли, если ее можно избежать. Но иногда…
Он вспоминает ее кудри, рассыпавшиеся по плечам, он вспоминает яростные глаза, он вспоминает яркие губы. Эту Ровену – разгневанную и желающую правды – он не знает, как и не знает и ту Ровену, которая, быть может, встанет на его сторону.
С Рыцарями у них все просто – скорее кровь вскипит заживо в их жилах, чем они пойдут друг против друга. Магия, обезопасившая их, сделала их по большому счету, семьей. От семьи не сбежишь.
Но и Ровена теперь – его семья. Давно пора было с этим смириться – и Эдвард думал, что Европа научила его этому. Но Европа это была долгая прелюдия, сладкий сон.
Пора, наконец, посмотреть в глаза реальности.
И пусть у нее будут глаза Ровены.
- Стой! – он нагоняет жену и прямо в коридоре подхватывает ее на руки, прижимает к себе. – Ты никуда не пойдешь, - твердо говорит он и вдыхает украдкой аромат ее волос. Пахнет немного корицей, немного вином, немного самой Роу. – Ты никуда не пойдешь, и я никуда не пойду. Эта женщина ничего не значит, - он сжимает Ровену в объятии лишь крепче. – Она ничего не значит, и если ты скажешь принести ее сердце тебе на завтрак, я не стану идти на уловки – как ты мне скажешь, так и будет, Роу, - Эдвард думает о том, что в глупых сказках несчастных жертв ревности спасают сердобольные люди просто из симпатии. Он совершенно не сердоболен – и, вдруг понимает он, желание Ровены важнее для него, чем что-либо еще. – Прости меня, - тихо и искренне выдыхает он, несмело прижимаясь к ее щеке губами. Ровена ослепительно красива сейчас – живая, настоящая. Она красива и честна – и любая простушка со звоном в голове не годится даже для того, чтобы устилать своей шкурой пол подле ног Ровены. – Прости меня, Роу, я повел себя как идиот. Это действительно так. Я… я думал, что ты… Я думал, что тебе плевать, Роу. Еще тогда, до свадьбы. Ты ведь… у тебя ведь были какие-то свои цели, какие-то мечты и желания. До свадьбы. Я имею ввиду… Может, ты хотела заниматься чем-то, может, ты хотела – или хочешь – свое дело… Я спросил тогда, нет ли у тебя любимого мужчины – но я не спросил, нужна ли тебе в принципе свадьба. Я… Я не… я не думал. Я не думал о том, что интересно тебе – и не думал об этом достаточно долго, чтобы совершенно забыть, что я и не спрашивал никогда. Мы не говорили о детях, мы не говорили… ни о чем важном, пожалуй. И я решил почему-то, что тебе ничего и не важно, кроме статуса и… Послушай, Роу, у меня… у меня отец умер. И пусть для него я… пусть и он для меня… Мы были не слишком близки, Роу, но он воспитал меня, он вырастил меня. И… тут я остался один. У меня есть друзья, есть ты, но… Но все равно я чувствую себя маленьким брошенным ребенком, - с трудом признал Эдвард. – Извини меня, Ровена. Я… не должен был так терять над собой контроль.

+2

8

Ровена Лестрейндж всегда считала себя смелой. Иногда ей казалось, что она просто не умеет бояться. Что у нее отсутствует инстинкт самосохранения, который хоть каким-то образом останавливал бы ее от поступков или мыслей, которые так или иначе могли ей же и навредить и повлечь не самые приятные последствия. И каждый раз, чудом (иначе этого никак не назвать) избегая неприятностей, мисс Лестрейндж снова и снова продолжала ходить по острию ножа. Она все прекрасно осознавала, но не могла объяснить, почему так происходит, даже самой себе. А потому считала, что все это до поры до времени. Скажем, пока она не нарвется на того, кто охладить ее девичий пыл, кто поможет ей быть сдержанней.
Ровена Мальсибер была уже спокойнее. Весь девичий огонь, рвавшийся наружу в юные годы, она научилась надежно удерживать, не позволяя потерять контроль над собой и, уж тем более, скатиться в банальную истерику. Холодный расчет – не более того. И с лихвой проявляла его в моменты, где он был более уместен. Будучи миссис Мальсибер, женщина научилась подстраиваться под ситуацию, улыбаться, независимо от того, нравится ей собеседник или ситуация, совершенствуя этот прекрасный навык. 
Так она думала до сегодняшнего вечера.
Сейчас же, охваченной вспыхнувшей ревностью, Ровене было тяжело держать себя в руках. И лишь его крик послужил своего рода ушатом холодной воды, заставляя ее шире распахнуть глаза от удивления, приходя в себя. Она никогда не слышала, чтобы Эдвард повышал голоса. Он всегда был спокоен, всегда выглядел задумчивым и скрытным. А сейчас будто изменил себе. Пожалуй, ей не стоило продолжать. Вот только вся эта ситуация причинила неимоверную боль, от которой Ровена была бы рада избавиться, но сердце предательски екало. А она вынуждена молчать. И даже не может объяснить, как же ей плохо от всего этого – боль душевная оказалась куда сильнее физической. Она не знала, куда деть себя. Не знала и лгала самой себе, лишь бы не смотреть правде в глаза, не признавать очевидного факта.
Женщина не смотрела и Эдварду в глаза. Лишь обняла его за шею, спрятав лицо от его взора.
– Как скажу, говоришь? – шепотом повторяет Ровена, наверное, больше для себя, нежели для супруга. – Я хочу увидеть ее. – Взгляд женщины стал хмурым. – Просто увидеть ту, которую ты так близко подпустил к себе. – Она напряглась, а сердце гулко застучало в груди. – Губы которой касались твоей кожи. – Она трется носом о его щеку, голос немного дрожит, от переполнявших ее эмоций. – Духи которой стали для тебя запахом Амортенции. – Такое чувство, что она напрочь игнорировала слова мужа о безразличии к этой женщине, будто не хотела слышать Эда. Но она слушала и слышала его. Так в чем же дело? – И увидеть то, как эти губы будут просить о пощаде. – Ровена замолкает, неосознанно сжимая пальцы в кулак так, что белеют костяшки пальцев. Жестокая. Ей всегда нравилось смотреть на то, как другие получают по заслугам. И она испытывала удовлетворение от этого. Особенно тогда, когда это как-то касалось ее самой. 
Леди Мальсибер не пытается вырваться из крепких объятий. Но и не пытается оттолкнуть благоверного от себя, не хочет отталкивать Эда в тот момент, когда он более всего нуждался в ней, в ее понимании, в ее обещании быть рядом... прямо как слова клятвы и магии связавшей их когда-то. Перед взором проносятся картинки события, перевернувшего ее жизнь. Тогда это все казалось проще. Признаться, в тот момент она отнеслась к подобному с долей легкомыслия. Наивная. Вот только сейчас все было иначе.
Ядом выплеснув эмоции, пропитавшие каждую клеточку ее кожи, Ровена смотрела на Эдварда по-другому. Она могла выдохнуть, озвучив мысли, роящиеся в ее голове изо дня в день. Эмоции, что мешали ей жить последние несколько недель, делали ей нее ту, на которых она не могла смотреть без презрения, без насмешек и не без искреннего сочувствия.
Несчастная ревнивица! Она просто не желала, чтобы кто-то был столь же близок к ее Эду, как она. Не желала, чтобы к его ране на сердце прикасались чужие пальцы. Ладонь женщины легла на его широкую грудь там, где ощущалось беспокойное биение сердца, что недавно ощущала своим телом, будучи прижатой к нему. Ровена не желала, чтобы они виделись, но работа...
Она никогда не питала иллюзий о том, что будет единственной. И относилась к этому, как к должному. Но только не в том случае, когда это переходит всякие рамки – каждый должен знать свое место. И помнить об этом.
Ровена поворачивает голову в его сторону, немного отстраняется и внимательно смотрит в глаза, пытаясь понять, искренен ли он. Или, быть может, все это игра и завтра все станет, как прежде – она не знает. Знает лишь то, что никогда прежде не видела Эдварда в таком состоянии. Своего Эдди, каждая черточка на лице которого искажалась от напряженности, от попытки донести что-то до супруги. А она молчала, слушая мужа, голос которого сейчас приносил спокойствие. Спокойствие и умиротворение, несмотря на поднятые темы – ведь муж сейчас рядом с ней. И легко усмехается, услышав его предположения. К браку по расчету она была готова давно, как и любая знатная девушка. Никто не спрашивал ее пожеланий, о ее планах или мечтах. Кому до этого было дело? Отчего же стало интересно именно сейчас?
– Я понимаю, что ты чувствуешь. – Эдвард знает это. Он знает, но по какой-то причине не желал вспоминать этого. А, быть может, ей почудилось именно так. – Ты не одинок, Эдди! – вновь повторяет она и кладет ладони на его щеки, заставляя смотреть в глаза. – Слышишь? Ты не одинок, милый! У тебя есть твои друзья, в лице которых всегда будет поддержка. У тебя есть я, готовая поддержать тебя, независимо от того, какое решение ты примешь, – сейчас Эда просто хотелось пригреть на груди, – я рядом даже тогда, когда ты не замечаешь этого. Я помогу тебе разобраться с делами семьи, – она легко пожимает плечами. – Но не смогу сделать этого, если ты не будешь искренен со мной. Доверие – вот чего нам не хватает. – Она опускает взгляд к полу, ощущая в этом и свою вину. – Понимаешь?
Ровена всегда поддерживала Рикарда даже в том, что сама до конца не принимала. Поддерживала брата, потому что он был искренен с ней в том, что ей полагалось знать. Потому что доверяет ему. Так что же мешает Эдварду довериться своей жене? Неужели поездка в их медовый месяц не позволила ему хотя бы задуматься над этим?
– Не хочу говорить с тобой о детях или о чем-то важном, пока не увижу, что ты готов к этому. Пока не время. – Она давно признала это.
Роу поднимает голову и прикладывает указательный палец к его губам, предупреждая возможный спор, и легко качает головой, легко проводит им по нижней губе.

+2

9

Эдвард Мальсибер из всех слуг своего Лорда, пожалуй, более всех не любил бесполезной жестокости. Необоснованной жестокости на пустом месте.  Пожалуй, Лорд знал об этой его особенности – и если хотел самого эффективного и жестокого результата, то всегда немного пояснял для рыцарей что и зачем. Конкретно же Эдварду этого помогало более всего – и он был готов на все.
И сейчас – тоже.
- Хорошо, - ответил Эдвард жене спокойно, не выпуская ее из крепкого объятия и поцеловал в висок. – Хорошо, Ровена, - он целует палец жены на своих губах после ее слов о доверии и смотрит в глаза. Доверие – то, что связывает Рыцарей с Лордом. То, что, Ровена права, должно связывать мужа с женой.
Эдвард понимает, что ему действительно не нужна была та женщина – он говорил о безразличии, но полностью он это осознал только сейчас, только в этот момент. Никто и ничто не может заменить ему Ровену – да ему это совершенно и не нужно. Она – единственная.
И она единственная для него не просто так, она единственная не потому, что нет другой – а единственная потому, что другая и не нужна. Нет такой второй, не будет и быть по большому счету и не должно. И он собирается кое-что сделать, чтобы это было именно так.
Роу говорит о друзьях – но кроме уз дружбы с Рыцарями намертво вяжет кровь, а еще – Метка. К этому довольно сложно привыкнуть, конечно, но сейчас они повязаны между собой куда крепче и вернее, чем со своими собственными женами и детьми. И вопрос тут даже не в доверии – а в том, что они отныне и впредь – единый организм без возможности свернуть с намеченной дороги. И это несмотря на то, что они такие разные.
Общее дело и общие тайны вяжут гораздо вернее, чем что-либо еще. И это будет между ними с женой – точно и ясно.
Эдвард отстраняется от супруги и смотрит ей в глаза.
Ровена, я знаю. Я знаю, что ты рядом, что друзья рядом. Но я знаю это умом, а не сердцем. Когда мы были детьми свои проблемы и терзания я не нес Рику, не думай, пусть и ближе твоего брата у меня не было и нет друга. Но тогда не было у меня таких терзаний, с которыми я сам не справлялся. А сейчас – сейчас есть. И это мне тяжело пережить, - Эдвард дергает плечом, словно извиняясь за то, что ей приходится это выслушивать. – Но насчет себя – в этом ты права. Ты – моя жена. И ты рядом всегда, при любых обстоятельствах – и будешь рядом всегда. Я не хочу между нами этой стены, - Эдвард некоторое время молчит, а потом порывисто подается к Ровене, зарывается пальцами в ее встрепанные немного волосы, сжимает и целует – словно выплескивая все чувства, что накопились в нем. Он целует ее долго – мягкие губы, теплые, - так долго, что дыхание заканчивается. Он отрывается от ее губ, смотрит в глаза немного мутно и прижимает жену ближе к себе. Делает сильный прерывистый выдох и после – снова отстраняется.
- Подожди меня. Не больше часа, хорошо? – он коротко гладит супругу по щеке, мягко целует в уголок губ и стремительно уходит, на ходу принимает у домовика длинный плащ, в котором можно укрыть лицо и не только.
Что ж, вечер – самое время для неожиданных решений.
Маргарет удивлена его поздним визитом, но обрадована донельзя – а ее уважаемый супруг все еще не вернулся с работы. Эдвард мысленно усмехается, думая о том, что Риддл, конечно, за самоуправство по голове не погладит, но зато намек для Айвори будет самый что ни на есть жирный. Он уже неплохо изучил этого человека – и тот эгоист отменный, да его жена говорит об этом же в первую очередь. Эгоист, который стремится к единоличной власти у них уже есть, так что второго стоит отодвинуть куда подальше. Эдвард ненавязчиво флиртует с Маргарет, а потом оглушает ее все также совершенно ненавязчиво.
В доме он устраивает беспорядок, с некоторым сожалением убивает их кошку и выводит трансфигурированной кистью угрозу «берегись». Он коротко оглядывает разворошенное семейное гнездышко, сравнивая его, пожалуй, с задранными насильно юбками чинной супруги Айвори. Он смотрит на бессознательную женщину и… и, пожалуй, не чувствует ровным счетом ничего. Это странно – раньше в присутствии этой женщины его мир светлел, а сейчас… а сейчас, пожалуй, он уже достаточно светлый.
Эдвард подхватывает бесчувственную Маргарет на руки – без особенных церемоний, как иногда приходится таскать «на работе» и аппатирует обратно к дому. Женщину он оттаскивает в подвал, там – приводит в чувство магией и парой пощечин.
После этого, не слушая ее криков, он поднимается наверх, находит супругу – тут приходится спросить домовиков, где хозяйка.
- Роу? – он кладет руку ей на плечо и легонько поглаживает. – Ты хотела заставить ее молить о пощаде, - он целует жену в щеку. Сейчас это переходит в совершенно деловую плоскость и, пожалуй, это дарит совершенно немыслимый, невозможный покой. Эдвард чувствует, будто с его плеч упал огромный груз, когда проблема из уровня совершенно неясных для него отношений переходит на уровень… на уровень доверия. Да, именно – это доверие. Совместные тайны, совместная пленница в подвале – Эдвард действительно считает это доверие неоспоримо важным. – Идем? - он поглаживает супругу по спине и задается вопросом, которым, пожалуй, не задавался никогда – а умеет ли Ровена пользоваться Круциатусом… и еще россыпью интересных пыточных заклинаний. Что ж, почему бы и нет, выяснить такое не так уж и сложно. И научить – тоже.

+3

10

Женщина не сидит на месте в ожидании супруга, а бродит по дому из комнаты в комнату. Не смотрит на часы, выжидая каждую секунду. А потому время длится непозволительно долго. Прошел ли час, о котором упоминал Эдди или нет? Она не знает. Лишь проходя мимо окон, ведущих на улицу, всматривается за тонкие стекла, по которым по-прежнему медленно стекают холодные капли дождя, оставляя после себя мокрую дорожку. Ровена смотрит туда, надеясь увидеть очертания знакомой фигуры. Прислушивается к каждому шороху, надеясь услышать его звук его шагов. А кончики тонких пальцев время от времени касаются тонких губ, по-прежнему ощущая теплоту, оставленную мужем. В одном Ровена уверена до конца: сегодня Эд удивит ее. Еще как! По крайней мере, так хотелось думать. Она ждала этого как никогда раньше.
И теперь, оставшись наедине с собственными мыслями, у леди Мальсибер есть время подумать над произошедшим: над каждым, брошенным в порыве эмоций словом, над открывшимися взору вещами. И ей почему-то казалось, что никогда в жизни она не испытывала большего разочарования. Ровена должна быть довольна, что разрешила главную проблему, возникшую между ней и Эдом. Но до конца ли? Или это просто-напросто трещины, которые легко исправить взмахом палочки и произнесением простого заклинания?
О, иногда ей так хотелось быть глупой. Хотелось не замечать того, что не нужно было. Но все попытки тщетны. В большинстве случаев, это не приносило ничего хорошего, но помогло бы избежать переживаний, будь все иначе. Не она первая. И, явно, не последняя.
Эдвард говорил, что чувствует себя брошенным. А задумывался ли о том, ощущает ли себя таковой Ровена? Вряд ли. И с каждым днем все больше и больше убеждает себя, что ничего не измениться: ни сейчас, ни потом. И, кажется, что даже брат стал относиться к ней иначе. И мысли об этом были не менее ужасны. Ничего не изменится, пока к ней по-другому не начнет относиться собственный муж. Пока она не перестанет ощущать себя нужной лишь в плотских утехах. Пока она не станет для него той, которой он сам откроет свою душу и сердце. Быть может, поэтому Роу и хотела себе ребенка: чтобы с головой погрузиться в заботу о нем. Чтобы знать, что она кому-то нужна в этом мире. Что кто-то нуждается в ней. Что рядом всегда будет тот, кто искренне любит.
Но судьба оказалась к ним не благосклонна.
И Ровена вновь и вновь погружалась в пучину жестокой реальности, надеясь, что скоро все будет чуточку иначе. Только это «скоро» длилось пятый год. Долго, не правда ли?
Ровена выныривает из самокопания, услышав копошение домовиков. И окончательно приходит в себя, стоит вновь увидеть мужа.
И снова ощущает обманчивые, но от этого не менее приятные прикосновения. И на мгновение замирает, услышав всхлипы, раздающиеся где-то на нижнем этаже. И, не отставая от Эдварда, направляется туда.
Леди Мальсибер спускается, ощущая, как тяжелеют ее ноги при каждом шаге – это страх медленно завладевал ею. И останавливается, заметив женскую фигуру.
–  Красивая! – протягивает Ровена, подойдя ближе к женщине, стоило ей с Эдом появиться в подвале.
Это и есть его нимфа?!
Незнакомка была абсолютно противоположна Ровене. По крайней мере, внешне и на первый взгляд – всего остального миссис Мальсибер не знала. И не желала этого знать. Темные омуты глаз, обрамленных черными как сама ночь ресницами. Густые смоляные локоны были растрепаны, но по-прежнему привлекали внимание. Полные губы. Наверняка, когда она улыбается, на щеках ее появляются ямочки, делая ее еще привлекательнее. Это красиво, верно? Конечно. Вот только сейчас, когда глаза ее наполнены ужасом, Роу не увидит искренней улыбки в ближайшее время. И ей ни капли не жаль.
Ровена присаживается на корточки, оказываясь на одном уровне с другой женщиной, и аккуратно протягивает руку к ее лицу, пальцем прикасается к ее губам и невыразимая грусть тенью ложится на лицо урожденной Лестрейндж. Незнакомка была ярче, чем сама Ровена. Эффектнее. И хозяйке дома противно думать о том, что было между ней и Эдди. Противно и тошно. Просто омерзительно!
Ровена едва успевает встать на ноги и сделать несколько шагов назад, прежде чем та едва ли не бросается на хозяйку дома, но дальше продвинуться боится.
Роу видит мольбу в темных глазах, взор которых обращен к Эдварду, но не оборачивается к мужу, зная, что может не сдержаться и наделать глупостей. Она итак сказала много лишнего за столь короткий промежуток времени, надеясь на лучшее. Будет ли это «лучшее» – вопрос времени. Но теперь у них есть хороший повод подумать над тем, что будет после. Подумать и озвучить это вслух.
Леди Мальсибер гасит вспышки гнева, ревности, но раз за разом они вспыхивают. Медленно обходит незнакомку по кругу, рассматривая ее, будто диковинную тварь, не сказав при этом ни слова. И возвращается к мужу.
– Научи меня, – на грани слышимости просит Ровена Эдварда и на мгновение оглядывается через плечо на ту, которая в какой-то момент заменила мужу законную супругу. И вновь оборачивается к Эду. – Ты же знаешь, что я... – она не заканчивает фразу и легонько дергает плечом, отводя взгляд. Ровена не умеет применять такого рода заклинания. И Эдди это знает. Она не знает, как это делается на практике – лишь в теории. Да и откуда ей знать о таких вещах? Она желала, чтобы муж научил ее этому. И совершенно не думает о том, что у них могут возникнуть какие-то проблемы.
А что же сам Эдди?

+3

11

- Это не так сложно, как может показаться на первый взгляд, - Эдвард усмехается коротко и взмахом палочки накладывает на Маргарет Силенцио.
Когда дело касается работы – он собранный, деловитый и внимательный, совершенно идущий вразрез со своим привычным образом весельчака, а также – с какими бы то ни было душевными терзаниями. Эдвард Мальсибер из тех, кто успокаивается ровно за время дороги от дома до работы – и из тех, кто способен взять себя в кулак ровно в удар сердца.
Сейчас в его голове и разуме Маргарет из отдушины легко превратилась в цель – и это показатель того, насколько на самом деле ему хотелось обманываться. Он ничего не чувствовал к этой женщине – ничего, кроме облегчения, ничего, кроме успокоения.
Пожалуй, Эдвард из тех, кто за любимого человека убьет, у кого на любимом человеке сорвется пыточное заклинание. Только вот незадача – Маргарет Айвори не входит в эту категорию. Осознание подобно ушату ледяной воды, но после него…. Разом все становится проще и понятнее. Честнее.
Эдвард обнимает жену и берет в свою руку ее руку с палочкой. – Я научу тебя Круциатусу. Несмотря на то, что оно входит в список Непростительных, оно весьма несложно в освоении, требует разве что приличного уровня магической силы и только лишь. Все более специализированные заклинания – тут нужна какая-никакая практика, все более простые… ну, это уже на откуп фантазии. По сути своей, пытать можно банальным Диффиндо, - Эдвард легко поглаживает руку жены, глядя как у Маргарет становятся круглыми от ужаса ее огромные глаза. Она не может говорить, но она вполне может слышать.
И по ее губам он явно читает почти крик – «чудовища».
Что ж, никто не говорил, что будет легко как в сказке – мир в принципе жесток, и импозантный принц, который уходит от жены плакаться к красивенькой и глупенькой даме рано или поздно оказывается тем еще Чудовищем.
- А еще – Круциатус отличный способ сбросить накопившиеся эмоции. Словесная формула – Crucio, а что касается воли… Нужно просто хотеть причинить боль, - Эдвард обнимает одной рукой Ровену за талию, а второй ведет ее запястьем, показывая движение. – Хотеть причинить боль, испытывать ярость, ненависть, злобу – для начального этапа негативные эмоции отлично работают. В принципе, на эмоциях любое заклинание может неожиданно усилиться, но Второе, - Эдвард о непростительных, - работает напрямую в завязке на эмоции. Можно испытывать к объекту не больше, чем солнечный луч к земле, но хотеть причинить боль – и это сработает также. А можно вместе – и хотеть причинить боль, и ненавидеть. В этом случае заклинание сильно теряет в управляемости, но ощутимо приобретает в мощности. Безопасное время Круциатуса для человека – секунд десять, разум еще не успевает понять, что боль – это боль. Все, что выше – это уже влечет за собой и судороги, и в принципе весьма и весьма мощную реакцию. Она нарастающая – то есть, это не постоянно боль одного уровня, привыкнуть к ней нельзя. Вытерпеть Круциатус, конечно, можно. Делать при нем… нет, это сомнительно, но потерпеть – да. Но здесь очень многое играет умение накладывающего мага. Собственно, давай я продемонстирую? – Эдвард не отпускает Ровену, только достает свою палочку. Он задумчиво скользит взглядом по бледному лицу Айвори и понимает, что зол. Не на нее, на себя, но в этом деле роли не играет сама направленность – просто эмоция.
Круциатус никогда не был для Эдварда проблемой – напротив, это заклинание он довольно любил. В отличие от всех прочих заклинаний темной магии, оно было предельно честным к обоим – и к жертве, и к мучителю. Честность этих чар, конечно, стоило осознать до первого раза, но другой вопрос, что словами такое не выразить.
Круциатус питается эмоциями – и они не возвращаются после использования. По крайней мере, не сразу. Это хороший способ от этих самых эмоций избавиться и поначалу кажется, что все, гештальт закрыт, чувства пропали. Только потом они все равно вернутся – и ощущение их отсутствия поначалу так нравится, что Круциатус хочется использовать еще.
Но взрослому человеку перешагнуть такое достаточно просто – да и потом, любые эмоции испаряются, когда проблема решена. Конкретно сейчас.. злость Эдварда на себя притихнет, но не уйдет – и это правильно, она и не должна уйти. Он должен помнить о глупостях, которые сделал.
А вот злость Ровены на эту женщину – вот она уйдет, как только его жена осознает, что Эду эта мисисс Айвори – никто.
Ну, то есть… он надеялся, что будет именно так.
От взмаха палочки Маргарет выгибается и беззвучно кричит. В пыточной Эдвард не любит криков, но если Роу захочет… Правда, обычно после этого сильно болит голова.
- Вот примерно так, - Эдвард продолжает удерживать заклинание и мельком целует Ровену в висок. Он переживает сейчас совсем по другому поводу нежели заклинания.
Что, если Роу ужаснется?
Что, если она посчитает его чудовищем?
Что, если она… если она отвернется от него?
Эдвард более всего хочет разделить с ней и эту сторону своей жизни. Приводить жену к Риддлу – нет, они знают друг друга с юности итак, если потребуется – разберутся как-нибудь и без метки и клятв.
Но это все формальности
В реальности же Эдвард хочет… пусть это и глупо… И по-детстки….
Он хочет, чтобы его жена была не только красивым дополнением к его статусу. Он хочет, чтобы у нее была полная жизнь, своя жизнь.
Но и чтобы она делила с ним его жизнь.
Общий труп – труп ли, можно просто попытать ее и стереть память, не такая уж проблема – это отличный способ сблизиться. Навсегда.
И теперь… либо Ровена с ним, на его стороне…
Либо это будет очень больно. Ему.
Но…
Это ведь сестра Рика. Это ведь его жена.
Она не может оказаться неожиданно обычной женщиной, такой же, как и прочие. Нет. Ровена – это Ровена. Его Ровена. Она не может оказаться хуже, чем он думает – потому как уже не оказалась, уже была умнее него.

+2

12

Плавные движения волшебной палочки завораживают, и Ровене кажется, что она забывает, как нужно дышать. Серо-голубые глаза ее горят так, будто в них отражается несуществующее пламя. И все происходит будто в тумане, когда ходишь по краю, пребывая в состоянии полудрема, но еще не погружаешься в сон. Ходишь по краю, грациозно переступая с одной стороны на другую, но выныриваешь из этого состояния слишком резко, а сознание  остается таким же ясным.
Ровена не задает лишних вопросов, не делает лишних движений, вникая в каждое слово, произнесенное Эдвардом. Его голос охватывает разум, позволяя концентрироваться только на одном: боль! Ее постижение. А губы расплываются в довольной улыбке.
Она по-прежнему не может отвести взгляда от плавных движений кисти руки, которой ведет Эдвард. Ее Эдвард, с которым прочно переплелись их нити судьбы. И уже никуда не деться.
Или все же не ее?
Не стоит сейчас об этом думать – стоит начать и будет тяжело остановиться, не совершив глупости. Она достаточно наговорила обидных слов. Куда уж больше? Лишь кладет ладонь свободной руки поверх придерживающей за талию руки Эдди, ощущая его внутреннее напряжение скорее подсознательно, нежели касанием их рук, но никак не показывает этого, а губы беззвучно повторяют словесную формулу.
Чудовища!  
Да, пожалуй, это действительно так. Никто и не спорит. Сейчас супруги Мальсибер выглядели именно таковыми: вместе и каждый по отдельности.
В глазах общественности Ровена Мальсибер всегда будет приветливой леди, хранящей семейный очаг, а Эдвард – верным супругом и примерным семьянином, не позволяющий бросить и тени сомнения на безупречную репутацию. И только за закрытыми дверями они проявляют свою сущность.
Ровене не нужно смотреть на Эдварда, чтобы понять, что он испытывает в данный момент – она знает это по интонациям в голосе, по непроизвольным реакциям тела, несмотря на то, что Эдди прекрасно умеет удерживать все в себе. Сейчас он подозрительно спокоен, будто долго ждал этого момента, чтобы скинуть с себя нелегкую ношу и продолжить двигаться дальше.
Были ли у него на то своим причины или он просто воспользовался случаем?
Может, и были. Вот только он все равно не поведает ей. И тогда женщина думает о худшем. Она бы и рада не настраивать себя, но неизвестность – худшее из зол.
Ровена хмурится, наблюдая за тем, как корчится его жертва в муках. Как от невыносимой боли искажаются черты красивого лица. Но не слышит ее криков – прекрасного дополнения к внезапно разыгравшемуся спектаклю. Не слышит того, чего хотела бы.
Эдвард действует четко. А изъясняется... изъясняется он слишком понятно. И Ровена ни капли не удивлена этому.
Она знала, на что идет. Знала, о чем просит. Знала – кого просит. Она делала все сознательно и ей все равно, что она же позже будет думать по поводу произошедшего. 
Но что она пыталась доказать? Что она не позволит, кому бы то ни было безнаказанно вмешиваться в их семейную жизнь? И кому в первую очередь: себе или Эдварду? А может ли она это сделать в одиночку? Просто смешно!
Может быть, у нее не было приличного уровня магическое силы, служащее одним из необходимых факторов для полноценного использования одного из поистине сильного заклятия. Но у Роу было неимоверное, рвущееся изнутри желание причинить боль этой женщине, которой за короткое время досталось то, чего не могла добиться сама миссис Мальсибер за три года брака. Ей хотелось излить все то, что уничтожало ее саму изнутри на протяжении долгого времени в потоки темной магии, лишь бы не вновь не ощущать того, что ей приходилось испытывать ранее.
Вот только теперь Ровена не может понять на кого больше злиться: на эту женщину фривольного поведения или на мужа, так легко поддавшемуся женским чарам? Он и в школе был таковым. И, кажется, ни капли не изменился.
Она кладет свою ладонь на его руку и заставляет опустить, прекращая воздействие заклинания. Кажется, оно и так длится слишком долго. 
Она вскидывает свою палочку, снимая заклинание безмолвия, слушая тихий болезненный стон чужой женщины. Чужой – для нее. И почти сразу четко повторяет словесную формулу Непростительного. И помещение наполняется пронзительным криком. Эдди оказался прав: достаточно было испытывать определенные эмоции и хотеть причинить боль. Главное – хотеть этого. А она хочет!
Тонкие пальцы с силой сжимают волшебную палочку, будто намереваются сломать древко, а губы сжаты в тонкую полоску. Ровена не могла описать ощущения, которое испытывала, продолжая удерживать заклятие. Какая-то смесь ненависти, терзающей сердце душевной боли и
эйфории. Получается превосходный коктейль. Кажется, она не испытывала ничего подобного раньше.
Ровена не считает секунды, всецело отдаваясь новому ощущению. Стоило признать: она любила боль в совершенно разных ее проявлениях.
Сейчас она причиняла ее, а опьяненное новым ощущением сознание не контролировало силу. Мальсибер не подсчитывала секунды, просто удерживая заклинание. Вообще не замечала ничего, кроме выгибающегося тела. Не слышала ничего, кроме крика, от которого одновременно хотелось закрыть уши и слышать как можно дольше. И опускает кончик древка, прерывая заклинание. И уже не ощущает ничего кроме опустошенности. Какая-то незаполненная пустота образовалась в области сердца – не более того, а взгляд Ровены равнодушно скользит по женщине. По ее пальцам, плотно сжатым в кулаки. По почти звериному оскалу на лице. И урожденная Лестрейндж благодарит Мерлина за то, что ей еще ни разу не удавалось ощутить на себе воздействие этого заклинания. И надеялась, что никогда и не удастся.
И подвал вновь наполняется истошным криком, стоит Ровене повторить заклинание. Но вместо ожидаемого удовлетворения она ощущает лишь подступающую головную боль. Секунда. Другая. Третья. И она вновь прерывает заклинание, понимая, что прежние чувства не вернулись.
Роу отстраняется от мужа и медленно идет вдоль помещения, на доли секунды забывая и про постороннюю женщину и мужа, что находятся в нескольких шагах от нее, полностью сосредотачиваясь на ощущении после использования Круциатуса. Вскидывает палочку раз за разом, произнося совершенно произвольные заклятия легкой бытовой магии куда-то перед собой, в стены или в случайные предметы на своем пути, не желая оставлять и следа страшного заклинания на палочке.
– Ничего не понимаю... – негромко произносит Ровена, обходя Айвори, и вновь возвращается к Эдварду, мельком взглянув на его лицо. Затем разворачивается к мужу полубоком, не отрывая испытующего взгляда от девицы, но по-прежнему обращаясь к Эдди. – Не понимаю, как можно долго использовать это заклинание, уже не ощущая абсолютно ничего. – Голос ее теряется в незаполненном пространстве вместе с испарившимися эмоциями, которые не получается ощутить вновь. И становится мерзко! От всего сразу! – Когда эмоции в одно мгновение перестают работать, все держится на опыте. Не так ли? – Свободной рукой она берет его за руку, ощущая исходящее тепло, действующее на нее подобно успокоению. – А как поступить, когда хочется закончить это, но уже не получается?

+2

13

Процесс пыток Эдварда совершенно не трогает – он вообще достаточно равнодушно к этому всему относится, не испытывая особенного желания причинить боль, равно как и не испытывая к этому ни малейшего отвращения. Что ни говори, он был для таких вещей убийственно спокоен – это было совершенно нормально для него, но до дрожи пугало цели. Ну и как минимум … Это был банальный самоконтроль, что ни говори. Такое приходило с опытом либо с определенным складом характера.
Или с возрастом? Эдди не мог сказать точно, он, казалось, всегда был таким. А вот по Тому, например, было заметно – и заметно отлично. Он с годами словно становился холоднее – как остывало огромное пожарище после того, как там гудел огонь. Нельзя было сказать, что это было хорошо – но Эдвард не видел плохого, почему нет-то. Том менялся, сам Эдвард… пожалуй, он менялся тоже.
И особенно остро он ощущал это прямо сейчас – он явно и сильно менялся прямо сейчас, в этот самый момент, потому что Эдвард Мальсибер несколько секунд назад не смог бы гордиться своей женщиной, у которой получился Круциатус – этого в нем не было никогда. Но сейчас – сейчас было.
Несмотря на то, что происходит, Эдварда затапливает удивительным чувством тепла – и не одиночества. Это не то, что он испытывает к Рыцарям – они братья и с ними они решают куда более серьезные проблемы, они связаны кровью, общим долгом и сюзереном, но то, что, пожалуй, он когда-то испытывал к отцу – ощущение того, что он не одинок, что его дом не только на его плечах, а что… что здесь есть тепло. Семейный очаг.
Возможность расслабиться, пожалуй.
Эдвард знает, что Рик и Лавиния спят в разных спальнях – чистокровные традиции, все дела. Его же родители всегда делили одну спальню – и Эдвард знал, что между ними есть что-то. Страсть, любовь… Родители всегда были для него незыблемы и можно сказать, что как людей он их совершенно не знал и как-то даже не стремился узнать… А теперь уже поздно думать об этом. Он, пожалуй, как-то поздно очнулся, понимая, в чем сила и важность семьи.
Не в детях, не в одной спальне, не в страсти.
В том, что есть опора – и в том, что ты не одинок. В конце концов, женщин воспитывали для помощи и поддержки мужа – и часто из них получались холодные безликие куклы. Но… Рик не страдал от отсутствия поддержки – и либо он искал это в себе, либо же чопорная холодная Лавиния смогла… держать его.
А Ровена была не такая – Ровена была настоящая, живая, не как с витрины магазина дорогих игрушек. Она была настоящая, с чувствами – и он был тот еще глупец, отказывая ей в возможности понять. Она ведь теряла отца.
Тепло, что Эдвард чувствует к своей жене – найдет ли оно отклик – или все уже безвозвратно утеряно? Мальсибер усилием мысли давит сомнения в зародыше.
Он уже сомневался в Ровене – и он был не прав.
Она не будет слепа, чтобы заблудиться в лабиринте своих подозрений – она сразу и прямо скажет ему, как сейчас. Это он из тех, кто дует на воду, обжегшись на молоке – Ровена не такая.
И другой ему и не нужно.
Ровена пытает Маргарет, которая захлебывается криками. Что ж, здесь никто ее не услышит – подвал этого дома для подобного, конечно, не предназначен, но изоляция у него весьма приличная. Да и вообще – отчего бы нет, почему бы не приспособить подвал в том числе и под камеру пыток? Много ума для этого не нужно.
Эдвард ловит жену, которая мечется по комнате и обнимает ее. Что ж… в первый раз Непростительные… это не то, с чего нужно начинать романтический вечер. Реакция Роу его совершенно не удивляет, такой откат – нормальное явление. Есть маги со склонностью – есть маги без. А есть маги, которым эта магия дается без труда – но они просто хорошие люди. Ровена, наверное, из таких.
Правда, Эд – и сам не такой уж и плохой человек, он просто… ну. Он не плохой и не считает себя плохим – и, пожалуй, он и не является. Просто есть такая вещь как дело. Сейчас дело – это примирение семьи. А что до его чувств… Мальсибер понимает, что их и нет – они прошли как дым, единомоментно. Сильное потрясение – вот и все. Вот и разом все кончается, вот и разом все работает так, как нужно.
Но чувства к Ровене – так это не пройдет. Они слишком сильны, они слишком глубоки. Это важнее, чем… чем многое. Пожалуй, настолько глубокие они к побратимам, к Тому.
- Тише, тише, любимая. Круциатус и впрямь выедает эмоции. Поначалу это ощущается даже неприятно. Ты не чувствуешь ничего, это временный эффект. Потом станет как раньше, но негативные чувства окажутся меньше. Так всегда бывает, заклинание уносит с собой часть того, из чего было создано. Опустошение после Непросительного – совершенно нормально, - Эдвард целует жену в висок и смотрит на рыдающую и дрожащую Айвори. У него есть одна мысль… еще. – Чтобы все закончить… Это Третье Непростительное. Авада Кедавра. Чаще всего речь в нем о том, что требуется чувствовать ненависть… но на самом деле, не все так однозначно. Желание убить – да. Но Авада – то заклинание, которое может жить не только в желании убивать, оно может жить и в желании закончить. Желании поставить точку, - Эдвард смотрит на Ровену и совершенно не обращает внимания на Маргарет. – И я не требую этого от тебя, Роу. Это мои ошибки, и я готов закончить с ними сам. Я могу позволить закончить с ними тебе. Неважно, кто это сделает – важно то, что… ты нужна мне. Ты нужна мне рядом. Я хочу, чтобы ты была рядом всегда. Я не хочу ничего от тебя скрывать – ни плохого, ни хорошего. Ровена Мальсибер, урожденная Лестрейндж, готова ли ты идти со мной до конца? – Эдвард заглядывает ей в глаза и беззвучно шепчет «пожалуйста» и «я люблю тебя».

+2

14

Ровена знала ответ на свой вопрос, но один только Мерлин видит, как не желала, чтобы Эдвард озвучивал его.
Она боялась не последствия этого заклинания, нет. Это был страх перед чем-то неизвестным. Перед тем, с чем жизнь никогда прежде еще не сталкивала ее лицом к лицу. До сегодняшнего вечера.
Ей было страшно вкусить всю прелесть столь притягательной своей запретностью магии, потому что захочется вернуться к ней снова и снова, ощутив ее воздействие однажды. И уже тяжело будет остановиться.
Было ли то же самое с Эдвардом – она не могла сказать, потому что за все время так ни разу и не поинтересовалась об ощущениях мужа. Ровена даже не знала, было ли это целиком его инициативой или чем-то вроде необходимости.
Но как же хотелось покончить с этим. Подняться из подвала и позволить произошедшему выветриться из памяти хоть на какое-то время, оставив этот день на задворках сознания. Предаться чему-то другому, чтобы не возвращаться к событиям сегодняшнего вечера.
Неужели «Авада Кедавра» – это единственный путь, которым им придется воспользоваться?
В его объятиях тепло. Обманчиво тепло. Увы. Но именно тепла она была лишена в последнее время. Простого человеческого тепла. И душу ее пробирает колючий мороз. 
– Как бы не закончился этот вечер, – шепчет она, прислоняя свое лицо к его, обнимая Эдварда за шею, – мы оба будет помнить о нем. О каждых произнесенных и несказанных вслух словах или признаниях. Помнить о том, что стало причиной нашего разногласия, – она качнула головой, отстраняя свое лицо. – Как о точке отсчета. Как о начале чего-то важного... я не знаю. – Роу гладит его по коротким, но мягким волосам. – Я не знаю, что будет потом. Лишь в одном могу быть уверена – наша, – интонацией она выделила это слово, – жизнь уже не будет прежней. Как и то, что она, – взглядом указывает на недавнее увлечение мужа, – просто так не выйдет отсюда.
Это правда. Шел четвертый год их брака. Но, пожалуй, если взглянуть на все здраво, то у каждого из них до этого момента была своя жизнь. Каждый из них жил для себя, вспоминая друг о друге за трапезой или при возникновении одной из естественных потребностей. По крайней мере, так точно было с первых месяцев после бракосочетания. Они еще не знали, какой может все быть. Еще не видели более счастливой стороны совместной жизни, которая могла бы у них быть.
А это их первый серьезный разговор, с которого и надо было бы начинать семейную жизнь. То, от чего нельзя отмахнуться. То, на что нельзя закрыть глаза.
Чего нет, того нет.
Ровена внимательно смотрит Эдди в глаза, впитывая в себя каждое произнесенное мужем слово. Наблюдает за движениями его губ, читает такие серьезные слова, и уголки ее губ приподнимаются вверх, обнажаю легкую улыбку. Но будут ли они иметь вес после всего, что произошло? И всеми фибрами души надеялась, что будут. 
– Я хочу быть рядом с тобой. Я буду рядом, если ты позволишь мне это. Я готова, хочу и буду идти с тобой бок о бок до конца. – Ровена опускает взгляд, сопровождая его тяжелым выдохом. – Но я не смогу сама закончить это, – не представляя, приносит ли глубокое разочарование мужу или просто облегчение, предоставляя возможность закончить самому то, что он начал. Она смогла использовать второе Непростительное, но оказалась не готова ощутить мощь и силу последнего из них. – Прости, любимый – я не смогу.

+3

15

Были вещи, которые нельзя было понять в прошлом и которые несли в себе какое-то давнее, глубинное понимание. И, пожалуй, когда Эдвард был еще молодым и глупым, он хотел бы знать то, что знает сейчас. Интересно, а знал ли это Том – или же на самом деле действовал по наитию?
Их объединила совсем не клятва сюзерену, их объединила и не общая идея.
Общие идеи могли становиться совсем не общими, равно как и увлечения, равно как и вообще в принципе что угодно. Могли менять вкусы, взгляды, убеждения, увлеченности – да что угодно. В концов, Эд как никто верил в то, что люди меняются – и как никто знал, что они как раз и меняются. Люди становятся умнее, люди становятся глупее. Люди в принципе склонны менять мнение – и предавать.
И несмотря на то, что клятва сюзерену все же имеет какие-никакие обязательства, она не так хорошо скрепляет, как думается многим.
Хорошо скрепляет кровь.
Хорошо скрепляет смерть.
Эдвард не знал, была ли смерть Миртл Уоррен на самом деле планом – или это оказалась случайность, самая настоящая. Так или иначе – Эдвард не мог не восхищаться Томом, который не стал скрывать перед ними своей причастности. То есть… он ведь мог их обмануть – и им слишком хотелось поверить и обмануться. И тем не менее, дело было в том, что они все были повязаны. Василиском, клятвой сюзерена, тем, что в принципе были рядом так или иначе. И они были в этом все, смерть этой девочки была на них всех так или иначе – и Эдвард и сейчас считал, что Уоррен была редкостная дура. В конце концов, даже если это был план – она могла избежать гибели.
Но ее смерть не была напрасной. Она была стартом, она была основой. Она была тем, что легло в основу их связи, Рыцарей. Именно ее смерть, а не клятва как таковая.
Повязала их кровь, повязала их смерть.
И теперь Эдвард не был молодым идиотом, который не понимал этого всего. Теперь Эдвард осознанно и прямо собирался проделать практически то же самое – но куда более явно, куда более осознано. Между ним и Ровеной.
Это не просто брачные клятвы – что есть брачные клятвы по сути своей. Это не просто брачные клятвы и не просто признания, не просто заветы. Это – то настоящее, что сошьет их двоих в единое целое. Не будет просто Эдварда и Ровены, а будут они вместе – Эдвард с Ровеной, настоящие супруги. Те люди, между которыми нет секретов и границ.
В конце концов, у Эда перед глазами уже были браки, которые сочетали… всякое. И был брак родителей, который по сути своей объединил под одной крышей совершенно чужих друг другу людей.
И так – так было неправильно. Да, чистота крови, да, достойная супруга и дети… но Эдвард сам выбрал себе невесту, жену – не чужую, практически из семьи. Рикард был ему братом, Ровена же стала женой. И сейчас пора ее сделать их жены юридической – как у того же Рика – женой настоящей. Не было таких, такого Эдвард не видел – но… новое всегда нужно пробовать.
- Avada Kedavra, - просто проговорил Эдвард, направив палочку на женщину на полу. Его по сути даже не любовница – увлечение – для него стала просто женщиной на полу, стоило ему по-настоящему увидеть Ровену сегодня. По-настоящему понять. Почувствовать.
И… это было куда лучше их безумного медового месяца, куда лучше свадьбы. Честнее, понятнее. Их жизнь – это не у каждого своя, а у обоих общая. Они сами ее делают той или иной – но главное, что вместе. Как и сейчас вместе смотрят на труп, обнимая друг друга. Эдвард чувствует запах волос Ровены – а более ничего. Внутри у него очень спокойно, словно все, что было здесь – все и будет похоронено, как эта женщина.
Впрочем, труп если и будет похоронен, то очень аккуратно.
Эдвард трансфигурирует его в не слишком заметную кость – не маленькую, не большую, просто кость и кость. Мало ли кто у них в подвалах водится и костями раскидывается. По времени эта трансфигурация будет весьма и весьма скромной, конечно… Ничего не попишешь.
- Я хочу быть с тобой, Роу. До конца своих дней. Чтобы у нас были дети, чтобы у нас был дом. Но не дом, в котором у отца семейства своя жизнь, у матери – своя, а с детьми они встречаются лишь за ужином. Я не хочу так. Не хочу, как у остальных «правильных» семей. Я хочу дом. И ты… я надеюсь, что и ты. И… наши родители так не делали, но это же не повод… делать как они, - Мальсибер передернул плечами и неожиданно поцеловал руку жены. – Я… я хочу быть с тобой до конца наших дней. С тобой – делить все, что там было в этой супружеской клятве. И мы не станем больше прежними. И я не хочу быть прежним. Прежний я не видел, какая ты на самом деле, - он прижался лбом к ее плечу, склонившись. – И я хочу видеть это всегда. Мне… можно? – он несмело тронул ее шею губами, оторвался и посмотрел в глаза. – Ты позволишь?

+2

16

Какие красивые, какие громкие слова, бьющие точно в сердце, обливающееся кровью, что дурманит разум. Она будто бы оставляет на языке солоноватый привкус – привкус самой жизни, где нет места пустым обещаниям и глупым мечтам. Где нет четко обозначенной середины, нет полутонов – есть лишь истина и ложь во всем ее проявлении. И у каждого эти понятия абсолютно разные. 
Ей казалось, что она никогда ранее не видела Эдварда таким. Ему хотелось верить, но могла ли она это сделать, глядя на женщину, в чьих глазах погас огонь жизни? А какие слова сейчас услышала Ровена... Сколько в них было искренности, а сколько лжи?   
Женщина горестно вздыхает, осознавая, что он не видел ее настоящую, не прочувствовал женщины, с которой уже не первый и не второй год скреплен священными узами брака. 
Нет, думать об этом не хотелось совершенно. Не хотелось размышлять над сказанными Эдвардом словами – устала. Со временем жизнь сама сделает это за леди Мальсибер. И потом, уже намного позже, она поймет все, что нужно было. То, чего в действительности хочет Эдвард. Ее Эдди, к которому она успела сердечно привязаться. Поймет и примет, насколько бы сложной к восприятию не оказалась правда.
– Позволю, – Ровена чуть склоняет голову в ту сторону, где ощущала сладкий поцелуй на шее. Она прижимает мужа к себе, окутывая невидимым, но ощутимым теплом, избегая взгляда в ту сторону, где еще несколько минут назад была чужая ей женщина. – Конечно позволю. – Роу мягко проводит ладонью по его жестковатым волосам, опускает ее к широкому плечу, по напряженным мышцам руки, пальцы которой все еще крепко сжимают древко, побуждая разжать пальцы и убрать палочку в кобуру. – Прошу тебя только об одном: не допускай подобного больше. – Она пристально смотрит в его глаза, в которых нет и оттенка серого. – В другой раз мне будет тяжело закрыть на это глаза.
И не уточняет, чего именно не допускать. Ни к чему – он итак прекрасно понимает, о чем идет речь. Пусть путается с другими женщинами, пусть. Но она не хочет знать об этом. Не хочет, чтобы знали и другие.
А семья... все в их руках: в ее дрожащих от сильной магии пальцах и в его – от напряжения. Они уже стали семьей, надев друг другу обручальные кольца. Осталось лишь стать семьей, к которой хочется постоянно возвращаться после тяжелого дня, а не искать душевное тепло где-то за пределами дома.
– Помнишь игру «Правда или действие» в гостиной нашего факультета зимой сорок третьего года? – конечно же помнит. Такие моменты, хоть как-то  связанные с волнующими, важными для тебя людьми, непроизвольно откладываются в памяти. Да и прошло, по сути, не так уж много времени с тех пор. Событий же – намного больше. – Ты вытянул бумажку с моим именем и спросил, какая у меня мечта. И, хорошенько подумав, я ответила правду под воздействием Веритасерума. Но с тех пор произошло множество событий, которые изменили мою мечту. – Ровена всегда искала возможность поделиться с (еще на тот момент) женихом своими желаниями. Но за столько времени так и не нашла. А, может быть, просто не желала показаться такой же, как все. – Скорее всего, это мечта многих женщин. – Стоит приложить усилия, чтобы не закатить глаза от собственных слов. Все это звучало наивно. Так по-девичьи. – Но я хотела стать хранительницей семейного очага такой семьи, в которой выросла. Хочу до сих пор, потому что уже не ощущаю того тепла, которое грело меня на протяжении этих лет.

+1

17

- Не будет ничего подобного, никогда, - Мальсибер спокойно пожимает плечами. Другие женщины для него враз теряют свое значение. Да, быть может, тело его куда-то позовет, но с телом он в конце концов знает, что делать. Хотя, конечно, было бы неплохо спросить, являются ли походы в бордель в тесной мужской компании изменой…. Но Эдвард знает точно – ни одна другая женщина не будет так крепко повязана с его душой более, чем эта. Никогда и никто – и, пожалуй, стоит просто открыться ей сильнее и все. И после этого тогда… Что до Ровены – он не станет требовать верности от нее, не станет требовать и любви – лишь того, что она будет на его стороне. Лишь этого.
Но сам… он хочет видеть в ее глазах не боль, он хочет, чтобы ее глаза сияли, чтобы она была счастлива – это понимание бьет под дых так, словно пыточное заклинание. Ровена, его Ровена, Роу – она как никто достойна счастья. А он… он ранил ее, пожалуй, слишком глубоко – по глупости и неведению.
Эдвард медленно целует жену, сплетает их пальцы и смотрит ей в глаза. Он молчит, тут не нужны слова. Простит ли его эта женщина или он всегда будет расплачиваться за промах? Не трупом на полу их подвала, а более ценным, более важным – собственным счастьем?
Эдвард не верит в себя, но… с трудом он пытается распробовать новое, совершенно новое для него – веру в Ровену. Не в Лорда, не в друзей, не в свои силы – а в то, что эта прекрасная хрупкая женщина рядом с ним сможет принести то в его жизнь, чего нет ни у кого. Счастье. Гармонию… Свободу.
Счастливый дом, куда хочется вернуться. И ради этого он готов на все, абсолютно.
- Я… тоже хочу этого, Роу, - Эдвард чувствует, что его жена наконец говорит то, что у нее на душе. То, чего ей хочется. Правду – ту, которая для него была горше всего, ибо он не понимал смысла. Но теперь он понимает. Тепло, которого никогда не было в его доме. Не искусственных женщин, которые наполняют дома его друзей, а настоящую – и только ее. Не куклу, но… подругу. Опору. Надежду. Верность.
Эдвард не справляется с порывом чувств – и это, наверное, и не нужно. Он целует Ровену, стискивая в объятии.
- Я хочу, чтобы ты была моим теплом и моим светом. Чтобы ты дала нам жизнь, - он шепчет это в ее губы. – И так будет, Ровена, так обязательно будет. Мои родители никогда не знали между собой настоящей любви, - Эдвард берет ее руку в свою и с трепетной нежностью перебирает ее пальцы, медленно целует каждый, а потом решительно выводит Ровену за руку из подземелья наверх, в теплый дом, в светлый дом. Их дом. Дверь за ними закрывается, словно оставляя в подвале все, что было – оставляя в подвале прошлое.
Эдвард переплетает их пальцы.
- Но ты - ты учишь меня любить, - он склоняется на одно колено перед ней и снова целует руку, словно заново принося все клятвы. Только теперь он им верит – клятвы на крови, на чужой смерти. – И я люблю тебя. Я был глуп и слеп, скитался в темноте. Ты вывела меня к свету. Никогда больше не повторится то, что было. Я клянусь сделать тебя счастливой, Ровена Мальсибер. И дать тебе ту семью, которую ты хочешь.

+2


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Законченные флешбеки » Истина в тебе