картинка

Marauders. Brand new world

Объявление

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Флешбеки » Тайное не должно становиться явным


Тайное не должно становиться явным

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Тайное не должно становиться явным


Закрытый


http://66.media.tumblr.com/35592ec32d8b44f6b708cb7b4f823225/tumblr_nv3tp3g6Lj1syplrwo1_500.gif

Герберт Крейн, Элеонора Миддлтон

12 ноября, 1978г.

Лондон, лавка "Бесконечная Сказка"

Cюжет
У каждого человека есть скелеты в шкафу. Какие скелеты хранятся в милой кукольной лавке?
Только самые страшные.
Или же незадачливые визитеры хотят сделать вид, что в лавке страшные скелеты - а на деле это всего лишь кукольные запчасти?

Отредактировано Herbert Crane (2017-08-13 20:52:23)

0

2

Нечасто у Герберта было что сказать против идей и политики, которую он впитал с молоком матери. Пожалуй, именно идеи и были его молоком. С самого раннего детства, сколько он себя помнит – столько его учили правильно смотреть на мир, правильно думать, правильно подвергать все сомнению. Пожалуй, именно последнее и сыграло с идеями злую шутку.
Нет, Герберт умом понимал, что его матушка – беспощадный фанатик, что его она вырастила таким. Ведь если дело доходило до «дела» - Герберт совершенно не думал ни о чем. Ни о последствиях, ни о методах. Он бы и убить мог за дело – за идею об изменении мира. Он мог, он понимал и осознавал это – и более того, он вряд ли мог предсказать, как поведет себя при «конфликте интересов» - если идея пойдет против того человека, к которому он испытывал нечто, кроме вежливого интереса. Против матери, например.
Но это не отменяло того, что идеями матери – а от нее, мессира, - Крейн местами был не согласен в корне. К примеру, война между магами – ему это казалось сущей глупостью, на самом деле. И в принципе – война ему все еще казалась самым глупым шагом. И хотя он не считал, что вправе осуждать мессира – или собственных родителей – но войну он осуждал. И то, что творили Пожиратели сейчас, и то, что делал Гриндевальд годы назад.
И еще – сквибы.
Так получилось, что у Крейна на руках оказалось достаточное количество свидетельств и точных формулировок политического строя Гриндевальда – это были записи и черновики отца, три письма Гриндевальда и некоторое количество записок Ардена Крейна. И матушка, которую политика и идеология не волновали совершенно.
Зато ее взгляды были красноречивы.
Матушка совершенно толерантна была к магглорожденным, полукровкам, чистокровным – уважение ее было тем сильнее, чем сильнее был маг, без оговорок. Она не любила женщин, которых волнует лишь продолжение рода и мужчин, которые считают себя лучше сугубо по причине собственного пола. Она спокойно относилась к вампирам, оборотням, великанам – а также всем метисам, полукровкам и всему прочему. Близкородственные чистокровные браки она едко осуждала – и выступала против связей с магглами, при том оговариваясь, что иногда случается неплохой брак, а иногда... И чаще всего было второе «иногда».
И дико ненавидела сквибов.
Этот вопрос Крейн поднял как-то случайно, рассказывая о школе – и матушка пришла в настоящее бешенство. Сквибы, говорила она, это уродство, вырождение. Отвратительно, говорила она.
И много еще чего она говорила, на самом деле.
А Крейн же… он не понимал, почему. В конце концов, чем отличается это от ликантропии? Одна болезнь врожденная, другая – приобретенная. И вообще, у магглов же есть слепые от рождения, глухие от рождения – и да, это инвалидность, неполноценность – но смысл их так ненавидеть, они же… не виноваты.
Матушка, правда, немного успокоившись, дала почитать Герберту кое-что из исследований на тему излечения сквибов. Правда, Крейна несколько смутило место исследований – Дахау. Потом, почитав исследования, он понял – почему.
И пусть они были без иллюстраций – воротило его порядочно.
- Добрый день, - поздоровался от, заходя в лавку. В Косом (и частично, Лютном) ходили сплетни, всякие разные сплетни. Кроме всего прочего, кроме откровенной лжи – там ходила сплетня о том, что у хозяина здешней лавки дочка – сквиб. Она не училась в Хогвартсе, не училась и в других школах, ее никогда не видели колдующей.
А еще – Герберт обратился к своей милой знакомой в отделе регистрации палочек – у нее не было палочки.
И… это уже одно стоило разговора. На самом деле.
Потому что одно дело – эти исследования. Одно дело – его матушка. Он сам же… он не понимал, за что ненавидеть таких людей. И он хотел просто поговорить. Говорить с магглом о магии – это бессмысленно. Но говорить о магии со сквибом…
Именно это и будет ответом.
Что именно определяет. Правильная ли идея лежит в основе всего. Действительно ли… мессир был прав.
И Статус.
Всю жизнь Герберт считал Статус главным злом. И прав ли он.
И в конце концов – эта девушка сейчас такая же часть магического мира, как и он. Но магический мир для нее совершенно неприспособлен.
Должно ли так быть?
Он… не знал.
- Не могли ли бы вы мне помочь? - он достал куклу. – Мне сказали, что ее сделали в вашей лавке, - кукла была красивая – фарфор, изящная одежда. Она изображала собой аристократа – а досталась Крейну почти за бесценок на развале потому как была изрядно подпорчена и разбита. – Как видите, состояние у нее… так себе. Можете восстановить? Или проще сделать новую? – Герберт улыбнулся девушке. Касательно куклы была у него одна идея – но вообще, она была предлогом. Даже жаль – красивая вещица.
Была.

+3

3

Утренние газеты никогда не радовали Элеонору. Она их старалась вовсе не читать, лишь спешно пробегаясь взглядом по строчкам, вычленяя самое главное, от чего внутренности скручивались в тугой узел, заставляющий отложить листы бумаги с ужасающими новостями, которыми они спешили "порадовать" всю общественность уже не первый год. Девушка никогда не понимала бессмысленной жестокости, но еще больше она боялась ту, что была способна понять, осознать цели тех, кто это делает. От этого легче не становилось. Люди нагло врут, говоря, что если разобраться в своём страхе, то будешь меньше бояться. Нет, это так не работает.
И вот сейчас чашка с кофе с грохотом разлетелась на осколки, столкнувшись с полом, от того что Миддлтон в испуге разжала пальцы, услышав шаги по коридору. Кровный барьер никого не должен был пропустить на второй этаж, у неё же нет живых родственников. Горячий напиток лип к ногам, даже обжигал босые пятки, но Нора лишь с трудом пыталась успокоить бешено стучащее сердце при появлении заспанной Оливии. Подруга вчера осталась ночевать, а Элеонора, заработавшись допоздна совершенно об этом забыла и сейчас поплатилась за это сильным испугом и любимой чашкой. К счастью, хоть эмоции от Лив не было нужды скрывать, она прекрасно понимала, что с каждым днем её подруга все реже и реже спускается в лавку, боясь однажды попросту не вернуться. Нора всегда строила из себя сильную, училась улыбаться сквозь слезы обиды от своей "неполноценности", но ей никогда не удавалось скрыть тот слепой ужас перед каждым незнакомым волшебником, что доставал палочку в её присутствии. Этот был тот подсознательный страх, который всю жизнь заставлял прятаться, строить свой кукольный мирок и игнорировать всех окружающих, кроме нескольких друзей детства.
Тяжело вздохнув, Оливия вытолкала Миддлтон с кухни и легким взмахом палочки убрала весь беспорядок, перед тем как самой начать готовить себе завтрак. Кукольнице же оставалось лишь благодарно кивнуть, сделать глубокий вдох и отправиться к себе в комнату, чтобы переодеться и уже спускаться вниз, так как пора было открывать двери игрушечного магазинчика, в надежде, что этот маленький кусочек сказки принесет счастье детям даже в столь тяжелые времена. Форменное платьице, передник, туфельки, широкая лента на голову - все это стало таким привычным, но в тоже время праздничным. Оно придавало ей сходство с игрушкой, делало красивой деталькой интерьера, внушало иллюзию безопасности, будто бы она действительно лишь фарфоровое творение, которое никому не интересно и ей ничего не будет.
Лавка встречала невероятной красотой кукольных лиц, платьев, расписных лошадок, паровозиков, игрушечных метел, муляжей волшебных палочек и еще кучей самых разнообразных игрушек, которые ждали своих маленьких хозяев каждый день, приветливо улыбались всем входящим и вообще не ведали забот. В их окружении сразу становилось спокойнее и уютнее, все невзгоды отступали, оставляя место лишь наслаждению своей работой. Видеть улыбки на лицах малышей - вот оно счастье для игрушечных дел мастера. Пока она с ними, уже и не так страшно, словно они её защитят от всего на свете.
Двери приветливо отворились, а сама Элеонора привычно встала за прилавок, достав из ящика журнал для учета, а также альбом с эскизами, в котором она рисовала, пока в лавке не было клиентов. Сказочные феи, нимфы, обычные крестьянки, фавны, русалки, магические создания в виде людей - все они жили на этих страницах, а позже становились игрушками для самых уважаемых и богатых людей чуть ли не всего мира. Кукольное дело - работа непростая, но невероятно прекрасная, а потому Миддлтон раздумывала над тем, что сегодня вечером нужно будет сходить за тканью для платья почти законченной куклы, когда колокольчик над дверью весело звякнул, оповещая хозяйку о приходе клиента.
- Добрый день, - с вежливой, но от этого не менее искренней улыбкой, поздоровалась девушка, убирая эскизы в ящик и разглядывая вошедшего. Определенно, раньше он здесь не бывал и был достаточно молод, если судить по внешнему виду. Может быть у него не так давно появились дети или семья переехала?
В любом случае, на аристократа, пришедшего за эксклюзивной куклой для своей жены или дочери он не тянул. Все "высшее общество", интересующееся игрушками, Элеонора с малых лет знала в лицо и по именам. Всех остальных влиятельных личностей просто выучила благодаря Оливии, которая от души проклинала их по вечерам весь последний год, видимо, полагая, что если так перечислить всех, то уж когда-нибудь случайно и виновных в смерти её матери назовешь.
- Да-да, конечно, - ответила Элеонора с любопытством, а потом неприкрытым сожалением глядя на выложенную на прилавок игрушку. Что же с ней случилось? Эту куклу она узнавала - одна из её ранних, еще довоенных работ. Отец еще был жив и хвалил за аккуратность. Помнится, часть денег, вырученных за неё, Нора потратила на самые дорогие краски для фарфора. Они у неё до сих пор остались, а вот игрушка в совершенно плохом состоянии, - Это моя работа, - подтвердила девушка, осторожно ощупывая повреждения на маленьком человечке, словно это было живое существо, - Восстановить, конечно, можно, - после полного осмотра "пострадавшей" вынесла вердикт кукольница, с сожалением понимая, что все же её творение уже не будет прежним никогда. А ведь она изображала невероятно красивого человека, которого сейчас, наверное, уже и в живых-то нет, - Но это очень сложно и может занять много времени. Быть может, я могу помочь вам выбрать другую куклу или же изготовлю новую по вашему заказу? - остатки этой игрушки Элеонора все заберет, восстановит, а куколка будет сидеть у неё в мастерской вместе с зачарованной Мэри-Белл, напоминая о самых счастливых днях в её жизни. Но все это после, а сейчас главное узнать - может ли она помочь клиенту.

+2

4

- А почему нельзя просто восстановить магией?  - Герберт внимательно разглядывал девушку. Видимо, это она. Она была… ну, не то чтобы красива – у Крейна, в конце концов, перед глазами были колдографии юной матери, чтобы знать, что такое женская красота. Нет, она не была красива так. Чтобы дух захватывала – но она была милая. Милая, симпатичная. Словно еще одна кукла.
Может быть, дело было в том, что у нее был недуг другого толка? Но тогда она не могла бы владеть лавкой. Да и… Герберт видел, что глаза у нее недетские. Просто – видимо, хозяйке было приятно выглядеть как одна из игрушек на витрине. Фарофорово-бледная кожа, тонкие пальцы, чуть-чуть алые губы. Наверное, дело было как раз и в этом.
Герберт задумчиво осмотрел магазин. Куклы – много зачарованных кукол. Игрушки для детей. Детей себе он… он никогда не хотел детей, даже не думал об этом до поры. Хотя в таком возрасте пора бы уже.
Но – пожалуй, нет. Герберт не представлял, сможет ли он не передать свой «вирус» - оголтелый фанатизм. Он ведь… он ведь знал, как должен был быть устроен мир. Без несправедливости, без… без многого.
И это выжигало его каждую минуту, когда он думал. Он не мог молчать о таком, он не мог сидеть на месте. Будь он лучше магом, будь он способен вести за собой – он бы, наверное, вышел сражаться. Как его мать когда-то. В политике или на фронте.
Но он не был тем, кто способен за собой повести – и это было благом.
Он бы сгорел.
Но не сгорит ли он, крича миру о его несовершенствах?
Внимание Крейна привлекла изящная игрушка на одной из витрин. Танцующая фея, которая рассыпалась искрами и вновь восстанавливалась. Он улыбнулся. – Как красиво, - такое он умел ценить – тонкое зачарование, да и в принципе… нечто прекрасное. Но было ли оно прекрасным без магии?
Могло ли что-то красивое родиться совсем без магии?
Ответ на это был «да».
Художникам и музыкантам, поэтам и скульпторам зачастую магия не нужна была совершенно.
Но могло ли быть искусство лучше от магии?
С магией?
- Я оплачу работы по восстановлению, но… я бы хотел заказать куклу, можно? Вы делаете по фото? - Герберт улыбнулся практически смущенно. Пожалуй, он хотел бы… Это было глупо, но отчего нет? Матушка была далеко. У нее были свои дела, а он… пожалуй, он скучал. Глупо, конечно, он был взрослый мужчина, но…
Но все же.
Он положил перед кукольницей одну из тех колдографий, которые прихватил из семейного архива, покидая дом. Его матушка была невероятно красива.
Нет, все же это было очень странно – но удержать улыбки от взгляда на фото он не мог.

колдография

https://i.pinimg.com/564x/e7/73/3b/e7733bd1c0af3d82208e4888413f25bb.jpg

+2

5

Лет в тринадцать, у Элеоноры от подобных фраз либо вопросительно поднимались брови, словно пытаясь сказать: "Вы так шутите?", а потом она научилась держать лицо и понимать, что большинство людей абсолютно ничего не смыслят ни в игрушках, ни в вещах в целом. Они считают их неодушевленными, служащими только для их нужд, а это ведь не так. Каждая вещица, даже самая маленькая пуговичка, имеет свою историю, свой характер и осколочек чьей-то души. Вещи, только-только вышедшие с магловского завода, - это пустые сосуды, которые владельцы наполняют собой, своими чувствами, мыслями и историями. И никакая магия это не восстановит. Никакая магия не даст предмету души. Люди не ценят то, что имеют, не замечают как сами создают подобное, ведь многие предметы проживут много дольше их тела, но сохранят о них память, формально станут тем самым бессмертием, которое для всех так желанно.
Сейчас девушка лишь мягко улыбнулась и покачала головой, с нежность проводя пальцами по искалеченным кукольному тельцу. Она восстановит, все сделает, даст своему ребенку вторую жизнь, нарисует новую историю ему на лице, даст заново крылья, которые ему уже успели обрезать.
- А как вы думаете? - кукольница с любопытством взглянула в глаза клиенту, ища там хоть толику понимания, - Магия может восстановить облик, но не вернет содержимого и не создаст нового. Да и если бы все было так просто, не существовало бы игрушечных дел мастеров, все бы делалось взмахом волшебной палочки. - конечно, многие люди посчитают её странной, но Элеоноре было глубоко все равно, она давно привыкла в ответ на все мило улыбаться. Да и постоянные клиенты её даже ценили за подобное отношение к тому, что она создает. Каждый мастер своего дела воспринимает своё ремесло как нечто живое, поэтому не было ничего удивительного в таком поведении, но посторонние, чаще всего, его не понимали.
- Рада, что вам нравится, - абсолютно искренне ответила Миддлтон, проследив за направлением взгляда мужчины, который смотрел на одну из её с Лив недавних работ, четыре вчера напряженной разработки сначала схемы, а потом наложения чар не прошли даром, да и создание куклы отняло порядочное количество времени, так что гордиться было чем. Лилинет действительно получилась волшебной и прекрасной, завораживающей, особенно, в темноте.
- Вы хотите в точности восстановить старый облик или что-то изменить? - кажется, если поискать, то у неё даже сохранились чертежи этой куклы, а пока девушка лишь достала из стола небольшую коробочку, изнутри обитую мягкой тканью, в которую уложила остатки своего творения и закрыв крышечкой, на которой была пустая этикетка, пододвинула к клиенту вместе с пером и чернильницей, которая стояла рядом с кассовым аппаратом, - Запишите, пожалуйста, ваше имя и фамилию, а также адрес, на который я смогу отправить письмо и счет, когда закончу. И да, по фото возможно изготовление куклы, - Нора не без любопытства взглянула на фотографию весьма красивой женщины. Интересно, кто она ему, что он так нежно улыбается? Спрашивать, конечно же, было некультурно, так что Миддлтон лишь мысленно начала прикидывать как все это воплотить в жизнь, - Я бы попросила вас оставить фотографию и, если вы хотите обсудить детали заказа, мы можем это сделать в более уютной обстановке или же вы можете записать их и прислать совой на адрес лавки.

+2

6

- Как вы смеете решать, что магия может, а чего – не может? Вы же сквиб, вы не имеете ни малейшего об этом представления, - Герберт долго молчит, а потом бросает эти слова резко и грубо. Внутренне он, конечно, о том сожалеет – хамить в целях добычи правды, выведения человека на настоящую реакцию это не то, чем занимается порядочный джентльмен с симпатичной леди наедине, но к большому сожалению, милая леди слишком похожа на одну из своих кукол. Настолько, что и ведет себя соответственно. Так, конечно, ведут себя разве что невинные создания из чистокровных семей, которых лишь на полку да интерьер украшать – к манерам девушки было не придраться.
Но это была ширма – безупречная, выверенная до мельчайшей детали, но все же – ширма чуть более, чем абсолютная. Ложь от первого до последнего слова и жеста. Дело даже не в том, что она была девушкой – а в том, что она была… отличной лгуньей – в хорошем смысле. То есть, так безобидные бабочки маскируются под своих ядовитых сестер, чтобы хищники их не ели. Другой вопрос, что Герберт пришел сюда за весьма бесцеремонной, обезличенной и скупой правдой. А именно – он пришел сюда за ответами на свои вопросы. И собирался их получить.
И делать это прямой провокацией… что ж, у него не было иного выхода. Журналисткая работа приучила его разбираться в людях – и он отлично понял, что здесь может показать ему правду лишь прямой вопрос – или же прямая провокация.
И чутье говорило о том, что на прямую просьбу об интервью ему ответят вежливым отказом. Или же интервью будет полно общих слов. А значит… нужно работать иначе.
Шок.
Ему не хотелось пугать эту девушку с огромными глазами и светлой, будто фарфоровой кожей, действительно немного похожую на куклу. Наверное – такую же добрую и открытую.
Но все же – он пугал.
Герберт взмахнул палочкой, запирая все двери – бесшумно, без театральщины, но весьма надежно. Знак на двери лавки перевернулся, показывая, что сейчас перерыв.
- Знаете, что считают те люди, из-за которых никто не выходит по ночам на улицу? Думаете, они против магглов? Да, это так. А еще они считают, что сквибы появляются потому, что в роду была связь с магглами, - Герберт тихо усмехнулся. Выглядело, предположительно, жутко, у него только фанатизма в глазах было маловато – он так не считал. Точнее, он точно знал, что дело не в маггловской крови, эта мысль вообще была несостоятельна. Скорее, причина была в том, что кровь была «слишком» чистая. Кровосмешение, вырождение. В этом случае браки с магглами не казались такими уж чудовищными, верно?
- Не боитесь, что они сюда придут?  - Герберт шагнул к девушке. Он предполагал, что у нее есть защитные артефакты – точнее, он на это очень надеялся. Если же не… если у нее ничего нет, право слово, он сам ей притащит.  – И если они услышат вас.. и ваши рассуждения о магии… Что они сделают?
Крейн прищурился и поймал девушку за плечо. – Вы действительно считаете, что магия – ничего не стоит? – он сжал пальцы крепче. Нет, она такого не говорила, она этого даже не подразумевала. Но вывести ее на откровенность можно лишь приписав ей подобный бред. – Знаете, кто эта женщина?  - кивнул он на колдографию. – Это – самый страшный палач в стане Геллерта Гриндевальда, который замучил и убил тысячи магглов и сквибов, - Герберт разве что опустил, что этот палач еще по совместительству его любимая и дорогая матушка. Ну, бывает. У близких всегда есть свои недостатки (в случае матушки – это было, скорее, достоинством, но тут у Герберта искреннее сыновье восхищение ею входило в конфликт с пацифизмом).
- А магия запечатлела ее совершенно иной – изящной загадочной куклой, - Крейн выпустил девушку и посмотрел ей в глаза. – А что вы думаете о магии? О жизни? О том, каково ваше место в этом мире? Имеете ли вы право жить среди волшебников и говорить им о том, что магия не создаст нового? – Герберт отошел от нее на шаг и скрестил руки на груди. – Не хотите ли это обсудить? Можем на вашей территории, можем пройтись до кафе, - он прищурился. – Меня зовут Герберт Крейн, я журналист. И я хочу узнать о том, что для вас магия.

+3

7

И слова, сказанные так резко и неожиданно, после молчания, совсем не те, что ожидает услышать девушка, уже подумывающая о планах на завтра и на сегодняшний вечер.Набор звуков, такой, казалось бы, обидный, задевающий за живое. Да, наверное, когда ей было одиннадцать или чуть больше, когда она убивалась, обзывала себя уродкой, ненормальной, плакала в подушку, ненавидела сам факт своего существования, считала, что не достойна всего того, что имеет. Но это было давно и воспринималось как необходимая часть жизненного пути. Это сделало её сильнее многих, умнее, научило видеть то, что волшебники игнорируют или воспринимают как должное. Элеонора Миддлтон знала об истинной магии куда больше самого чистокровного волшебника всего мира, полагающего, что может творить все, что ему взбредет в голову. Знала потому что умела ценить, слушать и любить, а не использовать. И её совершенно не ранил этот набор звуков. Как и положение в обществе, как и шепотки за спиной. Как и все, что так тщательно взращивали в своих детях другие маги.
Её куда больше пугало поведение клиента, в руках которого оказалась волшебная палочка. Собственные пальцы мигом нащупали в кармане передника стеклянные шарики. Кинуть, пригнуться и добежать до лестницы. Там уже кровный барьер и пусть хоть в лепешку расшибется, но не преодолеет.Лишь бы добежать. Карие глаза расширяются от немого ужаса, когда двери лавки закрываются, отрезая её от мира, а тонкие пальцы с силой сжимают слабенькие артефакты.
И слушать совершенно не хочется. Слушать то, что Оливия и отец твердили ей каждый день в разных вариантах. Слушать то, от чего бросает в дрожь, потому что она, черт их всех побери, знает что за идеология лежит в основе всего этого. Нора видела Кровавое Рождество, заголовки газет, а еще ей постоянно мерещилось, она уже чуть не убилась, едва не упав с лестницы из-за собственных галлюцинаций, вызванных страхом.
Стоило волшебнику сделать шаг к ней, Миддлтон инстинктивно отшатывается, кажется, забывая даже дышать. И внутренний голос кричит, что нужно бежать, да только ноги совершенно не желают слушать, а в горле встал комок. Зачем ей обиды, когда от страха хочется забиться в самый дальний угол? Зачем ей что-то доказывать? Зачем отвечать на те глупости, что она никогда не говорила, но ей приписал этот человек? Элеоноре глубоко все равно на его слова, потому что в голове остается лишь одна паническая установка - не сопротивляйся, будет больнее. Она не тот человек, что способен перед лицом смерти доказывать свою правоту и невиновность, ей просто хочется жить. Любой ценой. Любыми способами. И очень глупо ждать от человека, что врезался в стеллаж с игрушками спиной, пытаясь оказаться как можно дальше от собеседника, хоть сколько-то внятного ответа, ведь она даже не в силах кинуть эти злосчастные стеклянные шарики и рвануть к двери. Пассивная реакция на агрессию.
И лишь его последние слова, когда он отходит, долетают до затуманенного ужасом разума девушки, что безвольной куклой, уже наплевав на приличия, опускается на пол, пытаясь осознать, что до сих пор жива, не узнала действия никаких темных проклятий и перед ней не маньяк-фанатик, а всего лишь журналист. Дыхание предательски сбивается, а в уголках глаз начинает щипать. Чего он хотел таким добиться? Сердечного приступа у неё? Она ведь не солдат, она всего лишь девчушка, с трудом собирающая мысли в кучу и смотрящая на такой знакомый теплый деревянный пол, на котором сидит. Хочется встать, накричать, высказать, все, что она думает об этом идиоте. Но тонкие пальцы лишь с силой сжимаются в кулаки, а сама Элеонора делает шумный вздох и, вздернув голову, поднимается, стараясь, чтобы ни единая слеза не выкатилась из глаз, поправляет платье и прическу, даже не глядя на человека, что намеренно, абсолютно осознанно, заставил её пережить все то, что являлось в кошмарах.
- Мистер Крейн, - предельно вежливо, стараясь, чтобы в голосе не звучала та истерика, что внутри, - Дверь там, - хрупкая рука уверенно указывает на выход, - Если вы закончили свой монолог, то я настоятельно прошу вас покинуть мою лавку. Я отказываюсь браться за заказ, забирайте вашу куклу и фотографию, найдите другого мастера. - теперь это "его кукла", Нора отказывается брать даже свою прошлую работу, ведь тогда этот человек появится здесь еще раз. И если он думал, что после того, что сделал, сможет нормально поговорить с ней, то он, наверное, идиот, а не журналист. Ни одна девушка не станет после такого даже отвечать из вежливости, а просто вызовет хит-визардов и напишет заявление на преднамеренное запугивание с целью получения информации, относящейся к политической ситуации и использования этих материалов в статьях, носящих провокационный характер. И Миддлтон так обязательно сделает, если мужчина сейчас же не исчезнет или не предоставит действительно внятного объяснения своим действиям, благо она хорошо разбирается во всех этих формулировках и законодательстве, чтобы составить правильный документ и предоставить все необходимые доказательства. От воспоминания до допроса под сывороткой правды, лишь бы этот человек немедленно покинул её лавку и больше сюда не возвращался. Никогда страх не являлась положительной эмоцией, а после такого, никто не захочет разговаривать даже о погоде, что уж говорить о личном мнении и таких откровенных темах, как невозможность управляться с магией.

+4

8

Герберту на самом деле больно видеть то, как она… реагирует. Он никогда (почти никогда) не видел, чтобы человек реагировал на агрессию страхом – а девушка реагирует именно так. То есть… настолько страхом. И это… это то, что эти Пожиратели делают – то, что они будят в них. В каждом – животный страх и невозможность сопротивляться. Эленнор – это отражение общества, она просто…
У магов есть палочки – и каждый маг на агрессию отвечает агрессией. Все мужчины, все женщины – так уж повелось, просто защититься, отбросить противника или банально закрыться заклинанием может каждый. Ну, по крайней мере, в идеальном мире Крейна это именно так, он хочет, чтобы в мире было именно так. На самом же деле… таких, как эта девушка… много? Наверное, нет.
Он в конце концов не внушающий ужас темный маг. И все женщины, которых он встречал в своей жизни по крайней мере могли сопротивляться.
Но здесь… Это бьет по нему сильнее, чем он думал, и он осторожно откладывает палочку на стол и присаживается напротив девушки.
– Простите. Я уйду, если скажете. Можете вызывать хитов, я… скажем так, это не худшее, что со мной случалось. Но вы… вы ведь даже не попытались себя защитить, - Крейн старается не морщиться, но все равно не выходит сдержать лицо. – Вы… вы не боитесь говорить такие вещи, но боитесь… Послушайте, - Герберт задумчиво достает из кармана нож – ничего такого, просто обычный складной нож, немного заговоренный, но вполне себе маггловский. Обычный – такого в Косом не купить. Он кладет нож между ними на пол. – Возьмите. При таком близком контакте вам не нужно особенных усилий. Просто прикладываете к боку, нужен под ребрами и нажимаете сюда, - Герберт надавил на кнопку и нож с едва слышным щелчком открылся. – Человеку будет нанесена травма, а по нашему законодательству даже его смерть в этом случае не будет являться превышением самообороны так как вы защитились не магией при магическом нападении. Но это – близкий контакт. У вас же… - Крейн внимательно осмотрел девушку. – У вас же были какие-то артефакты? Хоть что-то? Мисс, сейчас не то время, чтобы… ходить совсем без защиты, - Герберт помолчал и также медленно снял с себя запонки, сначала одну, потом вторую. – Вот. Это мелочи, просто Протего, активируется в случае любого заклинания, направленного на вас. Если перезаряжать – несложно, я думаю, что тот, кто может зачаровывать ваши куклы, разберется, - Герберт встал и взял колдографию, к кукле он не притронулся, она ему досталась за бесценок, так что… Он не испытывал желания ее трогать и забирать. – И… вам серьезно нужно заняться работой над собой. Робеть от взмаха волшебной палочки… Понимаете, те люди – они монстры, которые хотят, чтобы каждый маг в их присутствии превращаться в испуганного сквиба. Я.. я не представляю даже как вам живется, я бы… наверное, я бы наложил на себя руки, я люблю комфорт, знаете ли, - Герберт тяжело выдохнул. – Простите, я перегнул. Я понимал, что шокирую вас и испугаю, но… не понимал, насколько, - Крейн помолчал. – Я… кажется, я понял, чем мы отличаемся, но дело не в том, что у вас нет магии, а у меня она есть. Просто… вы чувствуете себя чужой в этом мире и боитесь… Да и за себя боитесь тоже. Это нормально, я… пожалуй, я тоже бы боялся. Я бы не смог так жить, мисс. Простите, что потревожил.  И все же… я хотел бы услышать. И помочь. Знаю, странно звучит. Но если вы позволите…
Ваш страх – он у вас в голове. Он вас парализует. Я так боялся собак одно время. Совсем ничего не мог сделать, даже пошевелиться… Я был ребенком, но я помню это паническое ощущение, словно дышать нечем, умом понимаешь, что нужно сделать, а тело просто не слушается. Хочется закрыть глаза и просто… чтобы это закончилось. Но если скажете – я уйду.

+3

9

Истерика даёт о себе знать. Хочется накричать, оттолкнуть, выплеснуть ту боль и страх, что накопились в душе. Можно защищаться от того, что, хотя бы в теории, возможно победить. Кто-нибудь пробовал в чистом поле, будучи парализованным петрификусом, защититься от авады? Для Элеоноры, это тоже самое. Она могла бы попытаться, но даже разумом понимала,что ее жалкие попытки абсолютно ничего не дадут, а только разозлят противника. В таком случае, уж лучше молчать. В конце концов, даже самом отъявленному садисту надоест издеваться над человеком, который даже не пытается сопротивляться. Это скучно. А страх недолговечен и очень скоро сменяется апатией и покорностью. Да, это даже звучит мерзко, но лучше так, чем строить из себя невесть кого, страдать во много раз дольше, а потом все равно умереть.
Что она такого смелого сказала? Что магия не может вернуть и создать нового содержимого? Да это любой первокурсник Хогвартса знает, если на уроках трансфигурации не спит. Магия не создаст разумного, магия не заменит душу. Она может помочь в восстановлении, но не более. Магия волшебников, нимф, гоблинов и любого другого существа на такое не способна. Потому что они не боги, а всего лишь дети истинной магии, сотворившей их всех. Вот она может вдохнуть жизнь и все прочее. И каждый разумный волшебник это понимает. Это не смелость, это прописные истины для любого, кто хоть что-то смыслит, а не просто бездумно использует.
- У меня есть защитные артефакты, - словно сама себе не веря, девушка кивает, - И нож у меня есть. Но спасибо, - кукольница нерешительно, но все же берет в руки запонки и раскладной магловский ножик. Глупо отказываться. Она не гордая,чтобы отвернуться и заявить, что ей ничего не нужно.
Поднявшись на ноги, хочется от души послать мужчину куда подальше. Она не отрицает, что со своей реакцией на подобное нужно что-то делать, но сказать это куда проще, чем на самом деле изменить. Он же говорит об этом так, словно это само собой разумеется. Может быть, для него, выросшего как волшебник, в нормальной семье, отучившегося в Хогвартсе и закалённого всей этой политикой, это действительно нормально. Но нельзя примерить те же рамки на нее, учитывая, что ее всю жизнь, даже когда ещё не было понятно, что она сквиб, учили быть милой, кроткой, послушной. Христианская добродетель во плоти, как смеялась Оливия, потому как смирение и страдание - это то, чего у Норы не отнять.
И все слова собеседника были знакомы настолько, что от них уже начинали тошнить. Истерика немного утихла, позволяя трезво оценить ситуацию. Ей же ничего не сделали, просто не смогли предположить такую реакцию. Как там говорят, на дураков не обижаются, на идиотов зла не держат? В любом случае, он ведь не хотел ничего плохого,всего лишь не привык общаться с теми, чей мир сужен до маленькой кукольной лавочки.
- Мистер Крейн, - после довольно долгого молчания и обдумывания сложившегося положения,  наконец решилась заговорить девушка, подавив желание немедленно выставить собеседника за дверь, - Пока я не выпью успокоительного, я предпочту вам не отвечать в целях сохранения наших с вами нервов, а потом, если у вас осталось желание, мы можем поговорить обо всем, что вас интересует в более приятной обстановке. Например, за чашкой чая. Вас устроит такой вариант? - всё-таки поговорить стоило, он ей, как минимум, моральную компенсацию задолжал, пусть хоть разговор интересным получится. В конце концов, журналисты здесь были не в первый и не в последний раз, с ними так или иначе общаться приходится. К тому же, нельзя судить о человеке по одному неочень обдуманному поступку. Быть может, он хороший собеседник, да и друзья никогда лишними не будут, особенно, сейчас, когда категорически не хватает вообще хоть кого-нибудь, пусть даже чужого, рядом.

+2


Вы здесь » Marauders. Brand new world » Флешбеки » Тайное не должно становиться явным